Мы ехали через ослепительно прекрасный пейзаж. На обочинах время от времени попадались кресты. Как и везде в округе – очень простые, зато огромные, высотой с человека, состоящие из двух неошкуренных сосновых стволов. Дорога вилась, и через какое-то расстояние показывала фрагменты чего-то, что могло быть красивым, если бы не то, что никому не приходило в нрлову все это последовательно охватить.
Женщина, которую я подвозил, ехала в Пацаново. В Пацанове, рассказывала она, к нее родственники. Иногда они приезжают в гости и к ней. Когда-то имелся маршрут: Илжа – Пацаново. Здесь всего сотня километров, никаких трудностей. Но сейчас, говорила пожилая пани, не делается ничего, что не оплачивается, так что теоретически, если бы ей хотелось попасть в это ее Пацаново, вначале на каком-то автобусе нужно было бы отправиться совершенно в другую сторону, в Радом, потом из Радома – в Кельце, на автобусе или поезде, а потом надеяться, что из Кельц удастся выловить что-нибудь в то самое Пацаново. А если нет, тогда через Буско, и там очередная пересадка. Вкруговую, сопя, бегом, в несколько раз длиннее, и на самом деле – черт его знает: насколько, потому что даже в Интернете сложно проверить: когда, что и откуда отъезжает, где его перехватывать и как.
Так что она стоит и махает. Всегда кто-нибудь кусочек да подвезет. Сама она вообще-то всегда старается иметь положительный настрой, так что видит в этом плюс. Знакомится с новыми людьми, и вообще.
Короче, высадил я ее в Пацанове, где повсюду между домами торчит Козлик Простофиля[43], один уродливее другого, но каждый изумительно соответствующий отчаянной шильдозе[44] и архитектурному распиздяйству. Я же это распиздяйство научился даже любить, более того, считать его своего рода манифестацией идущего снизу национального характера, который расширяется свободно и не обращает внимания на вносимые государством запреты. Но, продолжая ездить, я размышлял и о других местах подобного типа в Междуморье своей мечты. О местах, где государство слишком слабо, чтобы отпечатать в пейзаже собственную форму. Как, например, немцы отпечатывают в своем.
Косовопольша
Впрочем, не одни только немцы. Более-менее последовательно страну охватывают чехи и хорваты, не говоря уже про словенцев. В чешские жилые кварталы в значительной мере возвратили жизнеспособность, общественные объекты аранжированы относительно связно. То же самое в Хорватии и Словении. И даже в Венгрии. В этом имеется некая австрийскость, какие-то порядочность и опрятность, встроенные в эти давние имперско-королевские провинции, с которыми – как это было м сто лет назад – отчаянно пытаются связать себя польская и украинская Галиция (польская в меньшей, а украинская – в большей степени), вместе с Закарпатьем и Буковиной. А еще Трансильванией и Воеводиной.
Но вот если переехать из хорватского Славонского Брода в Босанский Брод, из города в город, расположенные по двум берегам реки, относительно недавно бывших в одном государстве, чувствуется настолько большая разница, как будто бы – скажем – из Венгрии въехать в Украину. В принципе, пространство боснийской части Сербии очень похоже на украинское, с его "и так сойдет" и дешевым мощением улиц, дорогами в заплатах и с крышками над колодцами, в которых можно сломать ноги. С миллионами дешевых вывесок, рекламирующих дешевые тряпки и еду. Но, к тому же, это ведь Балканы, а не Восточная Европа, так что это пространство кажется более человечным и радостным: на улицах шастают толпы народу, люди сидят по кафешкам и болтают. Но появляется та же самая полицейскость, те же самые требования по любому поводу предъявить документы и ворчливость властей. Те же самые своевольные рожи, ожидание, когда им сунут взятку, и ужасная обита на то, когда взятку не дают. И – естественно, поскольку одно с другим замечательно вяжется – резкие и неожиданные порывы сердца, какие-то извержения любви к ближнему и случаи притянуть небо в твои руки в самые неожиданные моменты. И явное отсутствие четко действующего государства, которое все это могло бы, более-менее, взять за задницу.
И, точно так же, как в Украине, чем меньше государства, и чем большая в нем невозможность обеспечения своим гражданам относительно нормальных условий функционирования, тем больше национальной символики в качестве эрзаца нормальности.
