Вечерами по Стодольной народ прогуливался по стеклянным осколкам и самокруткам под ногами. Чехи выглядели не так, как молодые поляки. Треники они заправляли в носки, в ушах были сережки с поддельными алмазами. Волосы на голове покрыты гелем или жокейками. Выглядели они как их соответствия в Германии или Австрии, то есть в местах, которые для их провинциальности однозначно были центром.
Поляки одевались иначе – получалось ни по-восточному, ни по-западному. Чувствовалось во всем этом какие-то отзвуки российского гопничества, пацанов в спортивных костюмах, так повлиявших на стиль одежды польских хулиганов в девяностые годы. Только в Польше в тренировочных костюмах давным-давно ходят, в основном, хипстеры, так что и здесь среди поляков преобладали джинсы, спортивные блузы и тяжелые башмаки.
И вот так сновали, параллельно друг другу, эти два мира: польский и чешский, крутились туда-сюда среди испарений жареного в уличных ларьках мяса. Какие-то польские чехофилы пытались в одной з пивных поджечь абсент в рюмках, но обслуга их погнала, не позволяя объяснить себе, что "именно так оно и следует делать". Я был пьян, потому что именно затем на Стодольную и приезжают, и ежеминутно вскакивал из-за столика, чтобы полазить по Стодольной. Вроде бы затем, чтобы перекурить, но на самом деле – чтобы хоть чуть-чуть побыть с самим собой. Посмотреть ничем не нарушаемым взглядом. Который ни с кем не надо делить. Я залезал вро всякие дыры, во всякие закоулки. Я курил и шастал по темно-синей ночи, глядя на разбитое стекло и на людей, которые лазили между пивными. Чем позднее становилось, тем больше они становились похожими на потерпевших крушение. Я и сам выглядел как потерпевший крушение и знаю об этом. В конце концов, все высадились в гостинице, что походила на пристань посреди преисподней. Было что-то ужасно нереальное в спокойных, заспанных лицах за стойкой администратора, разбуженных посреди ночи, в то время как во круг продолжался апокалипсис. В убранных номерах и пропылесосенных напольных покрытиях. Я лежал в постели и чувствовал себя героем комикса. Будто бы в
Марек
С Мареком мы в Будапеште как-то пошли в "Симли", в один из баров для туристов. Седьмой Район, попытки чего-нибудь слямзить где только можно; банкоматы, запросто выдающие в форинтах эквивалент нескольких сотен евро вместо нескольких – глядишь, может кто и охренеет и выплатит слишком много. Да и кому хочется проверять курсы этих восточноевропейских валют, прибавлять нули, вычитать, множить, пересчитывать, а потом еще раз – и так по кругу.
Марек – это молодой чешский политолог, англофил. В Будапеште он торчал на какой-то стипендии; иногда мы выскакивали чего-нибудь выпить. Венгры-националисты его развлекали.
- Представь себе такую вот сцену, - рассказывал он. – Иду себе по парку, курю и чувствую себя превосходно, потому что солнышко светит, и тут мне дорогу переходит маленький йоркшир с венгерским флагом…
Когда мы сидели в "Симли", ми восточноевропейских демократий уже разваливался, но Марек еще верил в чешскую систему. Он не говорил этого прямо, только лишь слегка снисходительно глядел на тех, которым в демократии не повезло. В Чехии, по его мнению, не было так уж плохо, как в Венгрии или Польше, где с точки зрения государственного порядка, той базы, которая и для левых, и для правых является добром для державы, произошла какая-то трагедия. Правые исключают из переговоров левых и центр, разбирает тройственность, не обсуждает своих решений с обществом, навязывая противолиберальные, антитолерантные решения.
- В Чехии, - говорил Марек. – о таком и подумать нельзя. Понятное дело, случаются, - говорил он, - и плохие вещи. Прежде всего, то, что премьер Соботка непрозрачен, неизвестно, какую внешнюю политику собирается он проводить, как относится к России. Он декларирует, что сам проевропейский, только никто не знает, что это для него означает. Ну и, прежде всего, политические он зависит от Бабиша[72].
Ну да, Андрей Бабиш – это серый кардинал чешской политики и головная боль таких как Марек, для которых политическая культура и государственные учреждения – это святое.
"Нью-Йорк Таймс" определил его как "
