— Сам виноват! — сказал он жестко. — На кой ляд ты напихал в папку этих сатир? А у них в семинаре людей нехватка, вот комиссия тебя к ним и сунула. Ничего, побудешь несколько дней Крыловым.
По всему зданию загремели звонки, друзья сочувственно похлопали меня по плечу, разошлись по своим нормальным семинарам: встретимся за обедом! Я поплелся отыскивать комнату, где собирался этот чужеродный коллектив. "Только бы мне не сегодня обсуждаться, — молил я судьбу, — хоть пару деньков попривыкнуть! А если сегодня, то уж ни в коем случае не первым".
Семинаристов-баснописцев оказалось человек десять. Всех их я видел впервые, за исключением Левы Гаврилова, знакомого по выступлению в Политехе. Лев вытаращил на меня глаза:
— А ты чего сюда забрел, Олег?
— Да вот, впихнули в этот семинар, гады ...
— И чего они там думают? — удивился Лев, весь радостный в предвкушении начала мероприятия.
Руководителей семинара было трое. Запомнил я главного — Хазина. Мудрено было не запомнить этого, попутно с Зощенко и Ахматовой, охаянного Ждановым поэта. Знаменитое "Постановление" изучалось в школе, и словосочетание "пошляк Хазин" врезалось в память еще тогда. Так вот он каков, автор "Онегина в Ленинграде"! "Припомнив старые порядки, Решил дуэлью кончить спор, Полез в карман, Но кто-то спер Уже давно его перчатки. За неименьем таковых, Смолчал Евгений и затих..."
Посовещавшись с двумя сотоварищами, Хазин объявил коллективу, что в первый день конференции назначить оппонентов первому читающему не смогли. Всем придется работать со слуха. А читать первым будет...ээ ... ну, пусть это будет Олег Тарутин. Расскажите нам, Олег, коротко о себе и начинайте читать.
Ну, вот и худшее свершилось. В первый день конференции оказаться первым читающим (и обсуждаемым!) на таком семинаре! Может, уйти отсюда сразу же, до начала этого цирка? "Попал как пест в ложки", — как говаривала моя бабка. Семинар сатириков-баснописцев... "Ворона и лисица", "Стрекоза и муравей"... Ну, что я тут могу читать? Пока не поздно, повернуться да и уйти. Уйти, а?
Между тем я уже восседал со своей папкой за отдельным "авторским" столом, и коллеги-баснописцы рассматривали меня с любопытством. Я перебирал бумаги в раскрытой папке. "Васю расспрашивал Сеня"? К черту его, опозоренного стенгазетой! "Дядя — типчик аморальный, Жил в квартире коммунальной"? Это вообще — непотребство! "Пролетария"? "Я — сын крестьянки и двух рабочих, И я родился под залп "Авроры""? Нет!
Время шло. Публика недоумевала. Неожиданно я озлился, выволок из папки стихи, лежащие теперь снизу — первоначальный вариант материала для конференции, — и начал читать, со стихотворения "После праздника". "Свистя мотивы всякие, Иду, слегка сконфуженный, Бутылки в сетке звякают, А их не меньше дюжины..." Стихотворение было о том, что нечего, мол, коситься с осуждением на студента с порожней тарой, бутылки, мол, покупались на праздник, и платили за них честно заработанными рублями (разгрузка в порту), а осушались бутылки под хорошие тосты, за хорошие дела. Потом я прочел "Весну", охаянную Горбовским на обсуждении в Лито, потом еще, еще и еще.
Публика, в том числе и руководители семинара, внимали мне с недоумением, крепчавшим от стихотворения к стихотворению. Недоумение это прозвучало и в последующих выступлениях, почти у всех начинавшихся с оговорки, что, дескать, трудно судить о стихах со слуха, но... Но где же, простите, в этих стихах сатира? Где она, с ее разящим жалом? Может быть, автор считает жалом ту самую сосульку, что убила кота? Не мелковат ли объект сатиры? И притом — мораль. Есть ли мораль хотя бы в одном стихотворении Олега Тарутина? А где басенная стилистика? И вообще — что тут особо смешного в этих так называемых сатирах?
Семинаристы дружно отторгали меня в качестве собрата-сатирика, сотоварища-баснописца. Были они, конечно, абсолютно правы, и мне бы только радоваться такой их реакции, но, помню, я в конце концов даже обиделся на это дружное непризнание: интересно, кому это передавал свою лиру сатирика Виктор Салов еще на первом курсе института?
Обсуждение мое получилось очень активным и долгим, мы даже едва ли не опоздали на бесплатную кормежку в ресторане писательского Дома.
После перерыва в хазинском коллективе началось обсуждение Алексея Кирносова. И во время его чтения семинаристы кидали на меня выразительные взгляды: понял теперь, что такое настоящая-то сатира?
— "Караван", — огласил Кирносов название очередного стихотворения. "Идет в пустыне караван. И там бархан, и тут бархан... Немилосерден летний зной В пустыне желтой и сухой. Пьют ишаки, и люди пьют. Идет — не пьет — один верблюд..." Этот самый верблюд день не пьет, второй, пятый... "И на седьмой ни капли в рот Верблюд, как прежде, не берет". А вот и басенная мораль — точная и емкая: "Боюсь, что тот, кто много пьет, И этой басни не поймет"
Безусловно, это была натуральная басня, и этот хазинский семинар был для Алексея Кирносова истинно родным.
