Стихи можно додумать на обратном семикилометровом пути, когда уже иссякнет общий разговор и каждый будет идти, думая о своем. Или додумывать стихи уже в палатке, где мне разрешено палить свечу хоть до утра.
Два года спустя в многодневных, воистину изнурительных маршрутах в дальневосточной тайге я вспоминал этот зайсанский сезон как истинный курорт. Подумаешь, жара, подумаешь, однообразие! А кабан, подстреленный Валентином, а халцедоновые гальки реки Кендерлык, а пограничники?
…Пограничники совершенно безмолвно, под мягкий топот копыт и лошадиное всхрапывание вылетели однажды на рассвете на наш бугор. Проснулись мы от зычного приказа:
— Выйти всем и предъявить документы!
Ошалевшие, мы выскочили из палаток. Пятеро конников с карабинами за плечами, окружив наш лагерь, натягивали поводья, сдерживая коней. Мне запомнилась картина: Валентин, одной рукой подтягивающий сползающие трусы, а другой протягивающий пачку наших документов старшему коннику с биноклем на груди, а также повариха, полузавернутая в простыню у входа в палатку. Все пограничные взоры были устремлены на нее, застывшую в позе испуганной нимфы.
— А что, собственно, случилось? — забирая стремительно просмотренные документы, спросил начальник. — Мы здесь уже второй месяц работаем…
— Граница! — коротко и сурово бросил старший с биноклем, не сводя глаз с поварихи. Потом он круто развернул коня и кинулся во весь карьер с нашего бугра. За ним устремились остальные конники. Мы смотрели им вслед, разинув рты.
— Тьфу! — плюнула повариха. — Бабы живой они не видали! И не лень было фраерам лошадей морить.
Скорее всего, она в самую точку определила цель погранналета.
— Теперь уж точно умыкнут тебя, Тамара, — зевнул начальник, подтягивая трусы, сползающие с живота, — супротив заставы нам не устоять. Пошли досыпать, что ли…
В конце сентября мы вернулись в Караганду. Временных рассчитали. Капризный Леша, совсем оборзевший к концу сезона и чуть не побитый нами, укатил в Москву своим транспортом, уехал в Питер ботаник Сергей, а нам с Валентином предстояло еще ехать в Алма-Ату, в геологические фонды: начальнику — по работе, мне — для курсового проекта. Город поразил меня тем же, чем и каждого, впервые там побывавшего, — яблочным изобилием. Ни до, ни после ничего подобного я не видывал. И зелень, тенистая зелень после голых камней Кендерлыкского месторождения. А еще в столице республики было много столовых, где кормили сытно и недорого. Свою чепуховую работу в фондах я растянул дней на десять и покинул Алма-Ату с большим сожалением — надо было возвращаться в институт.
Опять пошли лекции, опять пошли занятия литкружка. В этом году у нас появились «варяги»: Глеб Сергеевич привел к нам Сашу Кушнера, филолога, студента Герценовского института, и поэтессу Нину Королеву, аспирантку Пушкинского дома. Стихи их мы знали уже хорошо. Прижились «варяги» у нас очень быстро. Своими у нас давно стали Лев Мочалов, о котором я уже писал, и Саша Штейнберг — политехник. Саша был братом нашего сокурсника Генки Штейнберга, того самого, что на крымской практике прыгнул на спор с «Ласточкиного гнезда». Этот прыжок был одним из его «двенадцати подвигов», описанных впоследствии Андреем Битовым. (Ко времени написания битовской повести вулканолог Генка прославился еще и своими спусками в кратеры камчатских вулканов.) Ни стихов, ни прозы Саша Штейнберг не писал, но литература была для него кровным делом, а стихи наших ребят он знал наизусть (как и огромное количество иных стихов — память у него была магнитофонная). Вместо окончившего Горный институт Саши Гдалина он вскоре стал нашим старостой.
Окончили институт Володя Британишский и Алик Городницкий. Брит уехал по распределению в Сибирь, Алик стал сотрудником Института геологии Арктики, что на Мойке, зимой был в городе и регулярно приходил на занятия Лито.
Наше Лито, конечно, было уникальным. У меня сохранился сдвоенный лист «литстраницы» нашей малотиражки, где одновременно напечатаны стихи Британишского, Городницкого, Агеева, Кушнера, Королевой, Горбовского, Глозмана, Битова, Кутырева, мои стихи…
Глеб Горбовский поражал меня не только совершенством своих стихов, но и количеством написанного. И летних стихов из Средней Азии (он был там вместе с Лидой Гладкой на ее преддипломной практике) Горб привез целый ворох. «Везде, где есть кусочек тени, Там непременно есть базар… Торговец, рухнув на колени, Прикрыл собою свой товар…» — («Та самая» литстраница.) Или — там же — «Пес»: «Вокзал вздыхал в сто тысяч легких, Народ стучал, кричал и мчал… Меж ног людских шныряя ловко, Бродяга пес один скучал…»
