— Если бы я только знала наверное, что у нас могут быть дети, насколько мне было бы легче!
— Да почему ж им не быть? Ты ведь была уже беременна.
— Была. Но ребенок погиб в моем чреве.
В первый раз за все время она решилась заговорить о своем ребенке, в первый раз призналась ему, что ничего не забыла.
— Я часто думаю, что с ним случилось? Что они с ним сделали?
— Не все ли равно?
— Нет, не все равно. Это был мой ребенок. А его из меня исторгли. Там, в вельде, похоронили частицу меня. И я иногда… — Она вздрагивает, точно в ознобе, нерешительно глядит на него. — Сегодня ночью я видела сон.
— Какой же?
— Мне снилось, будто меня похоронили в дикобразьей норе. Потом пошел дождь, и я начала прорастать, как горох или семя пшеницы, я пробивалась сквозь землю, но ноги у меня не шевелились, это были не ноги, а корни, они ушли слишком глубоко. Я машу ветками, кричу, зову на помощь, но никто меня не слышит, потому что я дерево. И я одна на огромной равнине, а вокруг грифы.
Подтянув колени к подбородку, она кладет на них голову и, сжавшись в комочек, замирает.
— Это же только сон.
— Погиб мой ребенок. А что будет со мной?
— Зачем задавать столько вопросов?
— Неужели все наши страдания попусту? Не может быть, — в волнении говорит она. — Зачем мы страдаем? Ради чего? Какой смысл в страдании? Мы рождаемся на свет, живем, умираем, — и это все? Конец? Только-то и всего? — Она глядит на него в страхе. — А если мы здесь состаримся и… и что-то с нами случится, ведь никто потом не найдет наших следов. Никто даже знать не будет, что мы жили на свете.
— Зачем кому-то знать? Сейчас мы живы, не все ли нам равно, что будет потом?
— Нет, я хочу знать, что будет потом!
— Как ты это узнаешь? И зачем тебе знать? Ты же сама говорила, что счастлива здесь.
— Ах, как ты не понимаешь! А если мы здесь умрем?
— Может быть, через много лет люди найдут наши скелеты, — произносит он.
На ладони у меня лежит раковина, маленькая, гладкая, сверху ярко-желтая, почти оранжевая, точно покрытая сгустившимся солнечным светом, по бокам желтый цвет бледнеет и переходит в кремово-белый, а внутри, за скругленным волнистым краем, переливается перламутр. Раковина овальная, похожая по форме на крошечную черепашку, но какая же она гладкая, какая плавная и округлая, как незаметно она вытягивается и как изящно суживается. Сверху она выпуклая, как шар, глянцевитая и твердая — замкнутый мир, куда никому нет доступа, но вот я ее переворачиваю, и мне открывается, как она уязвима: я вижу щель с завертывающимися внутрь блестящими зубцами и в глубине моллюск, голый, дрожащий, влажный, беззащитный. Господи, как давно я не видела своего отражения в зеркале!
А потом появились охотники. Слона они, судя по всему, сначала ранили, потому что трава была примята на очень большом расстоянии, ветви и сучья поломаны, кроваво-красная земля взрыта, на листве деревьев и на перьях папоротников чернели пятна крови. Слон лежал на левом боку возле толстого ствола атласного дерева, точно перед тем, как упасть, прижался к нему, ища защиты. Лежал в луже крови, и вокруг был помет. Голова разбита, изуродована, на ней густо сидят мухи, хобот отрублен, бивни вырезаны. Видно, пытались отрезать и ногти, начали кромсать и почему-то бросили.
В лесу была тишина, только с щебетом порхали в листве птицы, гудели над лилово-красными орхидеями пчелы, возились среди веток пугливые обезьяны.
Наконец они решились выйти из зарослей и стали приближаться к слону против ветра.
— Что с ним случилось? — прошептала она. — Почему он так изуродован?
— Бивни вырезали, ты разве не видишь?
— Но кто же?.. — Она вдруг умолкла, не потому, что не хотела с ним спорить, а потому что вдруг испугалась ответа.
Нахмурив брови, он внимательно разглядывал деревья и землю.
— Давай вернемся? — предложила она чуть ли не с надеждой.
— Можно пойти по его следам туда, откуда он бежал, — предложил он. — Хочешь?
— А ты?
В лесу было светло, как в тот первый день, но напряженно, зловеще, доступность лесных тайн пугала. Они даже не отдавали себе отчета в том, чего же они ищут, и от этого было еще тревожнее. Что ждет их там, где кончатся кровавые следы? Еще одно зрелище смерти или, может быть, тишина? Они все дальше углублялись в лес, а он раскинулся далеко во все стороны, казалось, ему нет конца и края. Как человек узнает, что достиг самого сердца леса?
Через полмили они увидели еще одного убитого слона. Он лежал, запрудив задними ногами ручей, голова была тоже жестоко изуродована, бивни отпилены, из-под косматых ресниц тускло глядели маленькие злые глазки.
— Как ты думаешь, давно он лежит здесь? — шепотом спросила она.
— Дня два, три.
— Но кто же его убил?
— Так зверски убивают только охотники из Капстада. — Давно уже она не слышала в его голосе такой горечи.
— Его могли убить и готтентоты! — возразила она, сама не понимая, что побуждает ее не соглашаться.
— Могли. Чтобы потом продать слоновую кость в Капстаде.
Она потупила голову, но через минуту снова подняла глаза.
