Мозолить глаза, выставляться перед начальством Павел не умел и не любил. Мысль о том, чтобы командарм проявил свою волю и, скажем, вместо звена, на которое выдвинут Гранищев — безо всякой к тому личной охоты, — поставил бы его напарником какого-нибудь истребителя-рубаки, — такая мысль ему в голову не приходила. Между тем собственно командирская работа Павла действительно не увлекала — молод еще, чтобы жестко требовать с других.
Недозрел. Ему нравилась и, как находили некоторые, удавалась роль, угаданная для него Барановым, — роль ведомого. Ведомый — щит героя. Быть ведомым — его назначение... Вот про Испанию он бы генерала послушал. В родном городе, откуда махнул Павел в летное училище, осело несколько добровольцев, вернувшихся из Испании, в том числе два летчика, существа полумифические: с Урала перенеслись в страну басков, фланировали там, как баски, в беретках, рубашках свободного кроя, никому в голову не приходило, что это русские летчики, а потом они поднимались на своих «чато», «курносых», «И-пятнадцатых» в небо и жгли там мерзавцев, предавших республику. В городе знали, где живут бывшие добровольцы, где работают, но видеть их Павлу не приходилось. Говорили, будто их дома украшены толедскими коврами. «Нет, — думал Павел, глядя вслед отъезжавшему Хрюкину, — не похоже, чтобы он возился с коврами... Про Испанию я бы его послушал...»
— ...Доченек моих вспомнил, — говорил старший техник, возвратясь к «Бостону». — Где же твои сероглазочки, спрашивает, — не зная, с кем поделиться, он обратился к Веньке, оставившему свое укрытие.
— За таким кунаком — как у Христа за пазухой? — язвительно спросил Венька.
— Он как раз меня за пазуху и сунул, — поддакнул стартех. — Стрелком-радистом.
— На это Хрюкин мастер! В момент турнет, задвинет куда Макар телят не гонял!
— К себе взял. Как стахановца ВВС. В свой экипаж. Хрюкин — командир. Сухов — штурман...
— Он же не летает!
— В Китае!
— Ах, в Китае!.. Когда было!
— Вчера.
— Болтают, будто там наши авиаматку накрыли. Правда — нет?
— Накрыли. Пошли бомбить переправу через Янцзы, а облачность — до земли, видимость над целью — ноль. Штурман Сухов Иван Степанович говорит: «Командир, вверх по Янцзы погода лучше, пойдем туда...» Чтобы, значит, бомбы домой не привозить.
— Ты тоже летал?
— Слушай... Японцев врасплох не поймаешь. И не думай! У них все стены с ушами. Хрюкин, хочу сказать, молчать умеет и других приучал... железной рукой. Железной. Надо что обсудить, огласить командирское решение — уходим в поле. «Азия! Восток!» А в столовой или в общежитии разговоры на одни житейские темы, вроде того: «Федя, у тебя есть дети?» — «Есть». — «Как зовут?» — «Не знаю», — это надо мной смеялись. В Китай уезжал, жена была в роддоме, кого принесла — не знаю... вот эту косточку глодали. О боевой работе — ни гу-гу. Хрюкин пресекал, вплоть до откомандирования на родину... Ведь сколько за этой авиаматкой гонялись, с ума сойти... Разведка доносит: «Барыня», — это шифр ей дали такой, или прозвище, — «Барыня» стала на якорь в устье...» Наши по газам, мчат в устье, а «Барыни» и след простыл. Один экипаж застукал ее на ходу, а система сбрасывания не сработала... как заговоренная. Водит за нос и не дается, верно что «Барыня»... А Иван Степанович ее учуял. Замаскирована, конфигурация изменена, наподобие какой-то дамбы с мостками, крейсера ее прикрывают. Сухов вначале-то за крейсер зацепился, его увидел, потом авианосец... «Командир, шесть градусов левее!.. Бьем по «Барыне» с ходу!» — «Где?.. Куда?.. Не вижу!.. — это Хрюкин. — Не примерещилось, Иван?» Про Сухова так говорили: штурман божьей милостью, истинный представитель культурных людей в авиации, ну, пользуется своими приемами. Прицелу будто не доверяет, бомбит по наитию, через носок унта. Иван Степанович на это обижался: я, говорит, не шаман, я укладываю бомбы на заказ и по науке!.. Крейсера ощерились, шпарят из всех стволов, Иван Степанович клещом в находку впился. «Три градуса, — дышит, — так держать!..» Теперь вижу! Есть держать!.. Через носок унта или по науке, судить не берусь, скажу одно: наша бомба влетела в дымовую трубу авиаматки. Разведка сразу просигналила, потом японские газеты писали: бомба разорвалась в дымовой трубе... А прошлый год, в Разбойшине, на перегонке встретились, Иван Степанович вспомнил: в Ханькоу, когда наградные оформляли, Хрюкин заявил: «Во главу списка поставить Сухова. Принципиально. Поскольку штурман экипажа активным поиском и уверенным маневром обеспечил ликвидацию важного военно-морского объекта...»
— Да-а-а, — протянул Лубок, воротя нос в сторону. Сборы кончились, снова ему мыкаться, влачить существование, так не похожее на рассказы других о войне. — Где уж нам уж выйти замуж... С кувшинным рылом в калашный ряд... Прощевай, стартех! Желаю здравствовать!..
Павел и хозяин «Бостона» остались вдвоем.
— Погорел? — спросил стартех о Веньке. — Или в картишки продулся?
— Хрюкин ему в приказе выдал. Не проявляет инициативы в бою, пассивен...
