Сомнительный сирота был первым немцем, о котором Баранов мог судить не только по впечатлениям боя, но вот и по таким, скудноватым, конечно, деталям личного свойства. Каждый, с кем пересеклась короткая небесная дорожка, загадка, тайна: сколь бы ни был мал отрезок сближающего их времени, отошедший в небытие, он оседает в памяти, живет, тревожит молниеносностью своего вторжения и нераскрытостью... В дреме, сморившей Баранова, майор предстал затянутым в блестящие ремни участником допроса. "Он?" - спрашивал майора чей-то судный голос, эхом отдаваясь в мрачных сводах. "Это есть он, мстительно свидетельствовал майор, наслаждаясь ужасом в лице маленькой женщины, хоронившейся в темном углу. - Русский ас Параноф, спитой мной над местечко Лошади!.." - "Я тебя сбил, сука!" - вскинулся Баранов на прогретом брезенте...
Долго сидел удрученно, растерянно.
Возвращался к странному видению, всматривался в глубины, не имевшие дна.
Амет, конечно, лучший, единственный советчик на этот случай.
Что-то удерживало Баранова от откровенности.
Пыль, рыжая пыль на самолетных стоянках Конной...
Высоко вздымаясь, издалека видимая, она была сигналом, знаком для "мессеров", пасшихся в ожидании добычи неподалеку: "ИЛы" взлетают... Летчик на старте, пуская машину, ничего, кроме прямой, по которой он набирает скорость, не знает, ничего, кроме выдерживания, сохранения прямой, сделать не в состоянии, Скованный взлетом по рукам и ногам, он - идеальная для "мессера" мишень... Рыжая пыль служила "сто девятым" сигналом к нападению.
"Подстраховать!" - вот с чем кинулся Баранов в сторону Конной.
Никто его не требовал, но горючее в баках и боезапас позволяли, а беззащитность стартовых секунд взывала: встань на стражу, поддержи штурмовиков морально. Даже один "ЯК" над головой в такой момент многое значит... Командир шестерки "ИЛов", прожигая свечи, окутанный пылью, почему-то медлил с разбегом, Баранов, возможно, на него отвлекся и - зевнул "мессера"...
"Капитан Авдыш не поднялся, - сказал о ведущем начальник разведки. Разбил "горбатого" на взлете. Команду принял летчик Гранов... Гранищев..." "Из молодых? Знаю... Встречались однова... Солдат?" - "Сержант". - "Прозвище у него Солдат". - "Возможно"...
Вот теперь и подумай: ввязываться, подставлять себя, как в случае с майором, если тот, ради кого рискуешь, взлететь не может, бьет машину...Да...
- Амет, чего она дрейфит? - спросил Баранов, возвращаясь к Дусе, к ночному походу Амета в Верхне-Погромное. Дуся, по словам Амета, дежурила, отлучиться не могла, подмениться не хотела, разговаривала с ним, стоя в приоткрытых дверях аппаратной, задернутых маскировочным полотнищем, грудастая недотрога, смелым разлетом бровей смахивающая на самого Амета.
- Не понимаю! - вскинул руку Амет.
- В госпитале они, по-моему, другие, - сказал Баранов.
- Миша, год воюю, в госпиталь не попадал...
- В госпитале они ничего не боятся.
- Нет?
- Ничего!.. Мужики хнычут, стонут, водицы просят, судно, они в этом - с головой. Присядет, послушает, улыбнется... Бабьей жалостью живут, ею же другим помогают. Медсестры все из Орла. Белозубые, как на подбор, халатики тугие. В шесть утра градусники ставят. У молодого в шесть утра самый сон, я как потянулся со сна, так ее и поцеловал... Не обиделась!
- Дуся другая, - нетерпеливо прервал его Амет. - Черствая.
- Но ведь хотела, чтобы ты пришел? Ждала?
- Не понимаю! Как подменили...
- А договаривались?
- Не узнаю, другой человек. Совсем другой. Чересчур черствый. "Нет, нет, нет!" Я ее отпустил. "Иди! - сказал я. - Иди!"
- Такая здоровая деваха...
- Вот! - с укором и радостью показал Амет рукой выше себя, ему, как всем коротышкам, в женщинах нравился рост. - Знаешь, откуда? Ты ие поверить, - Амет медлил с признанием, желанным и трудным для его пылкого сердца. - Из Ярославля, - сказал он, стыдясь за Дусю.
Из Ярославля, где нынче в мае он таранил немецкий бомбардировщик "Ю-88", за что и был удостоен звания почетного гражданина старинного русского города.
- Немца трухнула Евдокия, - сказал Баранов догадливо и горько, призывая тем самым по ней не сокрушаться. - Боится, что немец сюда достанет, - развивал он свою догадку. Возникновение "мессера" в ясном небе над Конной, исход быстротекущей схватки, вообще тайны боя в отличие от дел житейских не поддавались таким быстрым, уверенным о них суждениям.
- Вынесла мне на прощание арбуз, - говорил Амет расстроенно. - "Угощайся, свеженький, на день рождения привезли, только что с бахчи..."
- Боится, что немец сюда достанет, - развивал свою догадку Михаил. - До левого берега, до Верхне-Погромного...
Лицо Амета помрачнело, в нем снова выступила замкнутость.
- Новенькую видел? - спросил Амет.
- Бахареву?
Михаил встретил новенькую, живя госпиталем, последним госпитальным утром, поцелуем с Ксаной и разлукой, его оглушившей, и к Елене, к ее мальчишеской фигурке, терявшейся в толпе летчиков и все-таки заметной, не приглядывался.
- Бахареву - слышал, - уклонился он от ответа. - "Ишачок", "ишачок", верещит над целью, - прикрой хвостик!.."
Амет не улыбнулся.