"Пронесло", - думал Венька Лубок, возвратившись из "перегонки", как называли летчики получение и доставку воздухом "ЯКов", сошедших с заводского конвейера. "Пронесло", - думал он, слушая тех, кто уцелел двадцать третьего августа, в день воздушного тарана по центру города, обреченного на смерть посредством расчленения фугасом и огня. Говорливее других были сидевшие на левом берегу. Летчики, отражавшие налет, помалкивали, впечатлениями делились неохотно, скупо восстанавливали день, распадавшийся на две неравные, несопоставимые части, - на ясное утро, когда все шло, как обычно, и на вторую, черную половину, когда небо и земля обратились в преисподнюю... И Венька, вспоминая тихий, залитый солнцем, уставленный новенькими "ЯКами" двор авиационного завода, где ему посчастливилось в то время быть, повторял про себя: "Пронесло!.." ,
Но спокойствия в душе летчика не было.
После встречи с "мессером", доведшим его на виражах до изнеможения, до полной неспособности ворочать "ЛАГГом", выпадавшим из рук, и до такого ко всему безразличия, что он взмолился: "Только бы все это кончилось!" - после такой передряги что-то в нем надломилось. "Как обухом по кумполу", признавался он Свете, ей одной открываясь...
Свету, пока он перегонял "ЯКи", из БАО сплавили.
"Согласно приказу двести двадцать семь, - заявил ей комиссар батальона, беременность военнослужащих карается трибуналом, как членовредительство". Разговор происходил во время ночного привала на марше, когда батальон пылил от центральной переправы в сторону Житкура. Исчезновение Светы прошло незамеченным.
В том, как с ней расправились, крылась опасность и для него: летчик Лубок и боец стартового наряда Михайлова проходили в политдонесениях "в связке". "В. Лубок изнуряет себя этой "дружбой" с рядовой Михайловой", - писал комиссар полка. "Ты, Веня, с Барановым не задирайся", - осторожно советовала ему Света. "Отношения с командиром наладились, будь спок, - успокаивал ее Венька. - Между прочим, с Песковатки", - добавлял он значительно... Нигде так сладко им не жилось, как на окраине Песковатки, в шоферской кабине разбитого "ЗИСа". Кабина грузовика, снесенная взрывом на землю, была без стекол, с тугим пружинистым сиденьем. "Наш вигвам", - называла ее Света. Венька забирался туда сразу после ужина, Света, отрабатывая внеочередные наряды, появлялась позже. "Прошу, сударыня, - раскрывал он перед нею дверцу. - Куда прикажете?" - "В Сарапул, отвечала Света, расстегивая гимнастерку, неторопливо приготавливаясь к ночной езде. - К маме". Разносолы пятой нормы в виде колбаски и пахучих сыров теперь на ужин летчикам не подавались, они хрумкали огурцы, уминали хлеб с солью, принесенный Венькой из столовой. Звезды, не отделенные ветровым стеклом, смотрели на них прямо, выхватывая из пучины войны, страшной своей неотвратимостью.
Веньку она захватила "на шахте угольной", в донецкой "Коммуне "Степь", куда он в пору весеннего цветения прибыл на пополнение из сталинградского полка ПВО. "Сержант Гордеев? - переспросил новичка Баранов. - Звучит!" "Сержант Гордеич", - поправил он командира: сослуживцы, обходя фамилию, называли Веньку по отчеству... "Сержант Гордеич... Тоже неплохо", - оглядывал Баранов летчика: галифе с модным напуском, вшитый кант, офицерские сапожки... "Живем артелью, а хочешь селиться отдельно, - пожалуйста, твоя воля..." Венька вырастал в барачном поселке имени летчика Анатолия Крохолева, и отдельная светелка, и кто-то в ней, - может быть, настырная толстушка-проводница вагона, которым он ехал на фронт, или та, в старомодной шляпке с вуалью, несмело переступающая порог, - это мечтание, меняясь в деталях, тревожило его неотступно. "Я со всеми", - сказал Венька покорно. В холупе, куда привел его Баранов, на полу лежали матрацы, набитые соломой. Ему досталось место посередке, между Пинавтом и Мишкой Плотниковым. На рассвете раздался взрыв и задрожали стекла. Венька вскинулся, больше никто не поднялся. "Станцию бомбят, - определил на слух Пинавт. - До станции километра три..." Баранов, недовольно мыча, перевернулся, натянув одеяло на голову. Пинавт, прислушиваясь к гудению, стал угадывать разрывы. "Бах!" - взмахивал он рукой, и за окном гремело. "Бах!" - командовал Пинавт, и летчики, видя, каким могуществом наделен их маленький, голый по пояс, товарищ, сонно дыбились...