Впервые представ перед командармом, Павел, как подобает Солдату, хотел бы козырнуть и «репетнуть», но гвоздь, загнанный в плечо, не позволил руке описать молодцеватое строевое движение, он невольно склонил к отяжелевшей, непослушной кисти голову, отчего принял вид усердливый и неуклюжий.
– Что самолет? – спрашивал генерал, переводя быстрый взгляд с летчика вновь на стоянку, где несколько минут назад решалась судьба вылета и где теперь «ЯК», прохваченный ливнем железа, получал первую помощь.
Озабоченность, с какой задавался вопрос, была повышенной и для самого Хрюкина, пожалуй, неожиданной: дело, разумеется, не в «ЯКе». Генералу тоже надо было прийти в себя.
– Плотный удар, близкий взрыв, – качал головой Тимофей Тимофеевич, удивляясь порознь и редкостной силе атаки, и неказистой фигурке стоявшего перед ним лейтенанта. В одно целое они как-то не связывались. – Кучность рассеивания очень высокая.
– Много пробоин, хвост издырявлен, – удрученно признавал Павел факт, для летчика весьма прискорбный.
– Дистанция огня?
Техническая служба ставила диагноз «ЯКу», генерал зондировал летчика.
– Предельная. – Лицо лейтенанта горело румянцем; разговор с командармом складывался не так, как об этом ему мечталось: в нем не было общего для них обоих прошлого. Одно настоящее, данный момент. Все заслонял собою поврежденный «ЯК».
Генерал терпеливо ждал точного, цифрового ответа.
– Кто ее мерил, дистанцию, – к таким объяснениям Павел не был готов и говорил коротко. – Все на глаз. Метров… шестьдесят, я думаю.
– Ой ли, – усомнился Хрюкин. – А если сорок?
– Зато наверняка. – Довод летчика был продуман и тверд.
– Чур, смерти не искать! Смерть сама нас ищет.
– Риск, конечно, есть. Согласен. Такая блямба, – Павел показал кулак, – звезданула в радиатор. Все соты порвала. Механик сказал: «Прощальный поцелуй от флагмана…» А куда денешься? Пришлось садиться.
– Хорошо сели, между прочим. Из пекла, с поврежденным мотором, а хорошо. Приятно было смотреть. Профиль, касание, все – как надо. – Именно этот штрих дорисовал ему летчика, уверил в неслучайном исходе схватки. – Сильный бой! Такой состав, такое прикрытие, на одном зевке в дамки не проскочишь, верно? – Тимофей Тимофеевич вслух выкладывал свои соображения. – Нужна мысль, нужен характер… Если коротко: яростно дрались, товарищ лейтенант. Яростно. Из себя не сказать чтобы удалой, щупленький, а поди-ка, двоих… Год рождения?..
– Двадцать второй.
– Начали сержантом?
– Да. Под Харьковом.
– Двадцать один стукнуло?
– Нет еще… Стухнет. Как раз через четыре дня.
– Домашние… – в таких случаях Хрюкин темы дома касался осторожно, но что-то ему подсказывало: лейтенант вспомнит о матери. И хорошо вспомнит. – Домашние… поздравят, наверное?
– Прошлый год, на двадцатилетие, мама сама приехала. Я и не ждал. С Урала… Да с шаньгами!
– С шаньгами!.. Видите, какая у вас мама, – сказал Тимофей Тимофеевич, как будто летчик усомнился в своей маме. – Кто командир БАО?
– Майор Пушкин.
– Несем потери, жаль, очень жаль, сплошь молодые товарищи, ваши ровесники… Двадцать один год – дата. «Очко»!.. А почему потери? Немец в небе притих, а мы, надо признать, самоуспокоились. Частично. Такие факты налицо. Свободный поиск, прошел по фронту, туда-сюда и – дома. Как будто дело сделал. А враг еще силен.
– Показал сталинградский клык, – сказал Павел.
– Сталинградский, – с чувством подтвердил генерал; точное слово, дышавшее боем, пришло к нему вместе с безвестным лейтенантом из глубин, из самых недр его армии, и было дорого и так же нужно, как только что в небе необходимо было Гранищеву своевременное появление Амет-хана. «Там они вызрели», – подумал Тимофей Тимофеевич, вспомнив почему-то свою «кузню», закуток сталинградского КП, куда сходились нити управления всеми полками. Там подспудно, независимо от него формировались такие летчики, как этот светлоглазый, с рябеньким носом лейтенант, нешаблонным ударом переменивший ход событий. Такие его единомышленники.
– Знаете, с кем схлестнулись? – понизив голос, Хрюкин придвинулся к летчику. – С Брэндле. – И выждал, всматриваясь, какое впечатление произведет это имя. – С Куртом Брэндле, ихним асом, – пояснил генерал. – Он еще в Сталинграде похвалялся снять Баранова… – Летчик сосредоточенно молчал. – Фигура, – произнес Тимофей Тимофеевич весьма назидательно. – А вы показали, на что способен наш истребитель, если он внутренне отмобилизован и не преклоняется перед величинами.
– Таганрог допек…
– Знали Горова?
– Видел. Все разыгралось на моих глазах.
– Лейтенант Гранищев? Я как-то сразу не связал… Так это вы, товарищ лейтенант, образумили троицу заблудившихся и привели в Ростов?
– Только троицу…
– Знали Бахареву? Павел склонил голову.
Одно раннее страдание способно так иссушить, обесцветить молодые глаза.
– Как объясняете поведение Горова?
– Лидер проявил к нему несправедливость…
Тимофей Тимофеевич слушал.
