Мозолить глаза, выставляться перед начальством Павел не умел и не любил. Мысль о том, чтобы командарм проявил свою волю и, скажем, вместо звена, на которое выдвинут Гранищев – безо всякой к тому личной охоты, — поставил бы его напарником какого-нибудь истребителя-рубаки, — такая мысль ему в голову не приходила. Между тем собственно командирская работа Павла действительно не увлекала – молод еще, чтобы жестко требовать с других.
Недозрел. Ему нравилась и, как находили некоторые, удавалась роль, угаданная для него Барановым, — роль ведомого. Ведомый – щит героя. Быть ведомым – его назначение… Вот про Испанию он бы генерала послушал. В родном городе, откуда махнул Павел в летное училище, осело несколько добровольцев, вернувшихся из Испании, в том числе два летчика, существа полумифические: с Урала перенеслись в страну басков, фланировали там, как баски, в беретках, рубашках свободного кроя, никому в голову не приходило, что это русские летчики, а потом они поднимались на своих «чато», «курносых», «И-пятнадцатых» в небо и жгли там мерзавцев, предавших республику. В городе знали, где живут бывшие добровольцы, где работают, но видеть их Павлу не приходилось. Говорили, будто их дома украшены толедскими коврами. «Нет, — думал Павел, глядя вслед отъезжавшему Хрюкину, — не похоже, чтобы он возился с коврами… Про Испанию я бы его послушал…»
— …Доченек моих вспомнил, — говорил старший техник, возвратясь к «Бостону». — Где же твои сероглазочки, спрашивает, — не зная, с кем поделиться, он обратился к Веньке, оставившему свое укрытие.
— За таким кунаком – как у Христа за пазухой? — язвительно спросил Венька.
— Он как раз меня за пазуху и сунул, — поддакнул стартех. — Стрелком-радистом.
— На это Хрюкин мастер! В момент турнет, задвинет куда Макар телят не гонял!
— К себе взял. Как стахановца ВВС. В свой экипаж. Хрюкин – командир. Сухов – штурман…
— Он же не летает!
— В Китае!
— Ах, в Китае!.. Когда было!
— Вчера.
— Болтают, будто там наши авиаматку накрыли. Правда – нет?
— Накрыли. Пошли бомбить переправу через Янцзы, а облачность – до земли, видимость над целью – ноль. Штурман Сухов Иван Степанович говорит: «Командир, вверх по Янцзы погода лучше, пойдем туда…» Чтобы, значит, бомбы домой не привозить.
— Ты тоже летал?
— Слушай… Японцев врасплох не поймаешь. И не думай! У них все стены с ушами. Хрюкин, хочу сказать, молчать умеет и других приучал… железной рукой. Железной. Надо что обсудить, огласить командирское решение – уходим в поле. «Азия! Восток!» А в столовой или в общежитии разговоры на одни житейские темы, вроде того: «Федя, у тебя есть дети?» — «Есть». — «Как зовут?» — «Не знаю», — это надо мной смеялись. В Китай уезжал, жена была в роддоме, кого принесла – не знаю… вот эту косточку глодали. О боевой работе – ни гу-гу. Хрюкин пресекал, вплоть до откомандирования на родину… Ведь сколько за этой авиаматкой гонялись, с ума сойти… Разведка доносит: «Барыня», — это шифр ей дали такой, или прозвище, — «Барыня» стала на якорь в устье…» Наши по газам, мчат в устье, а «Барыни» и след простыл. Один экипаж застукал ее на ходу, а система сбрасывания не сработала… как заговоренная. Водит за нос и не дается, верно что «Барыня»… А Иван Степанович ее учуял. Замаскирована, конфигурация изменена, наподобие какой-то дамбы с мостками, крейсера ее прикрывают. Сухов вначале-то за крейсер зацепился, его увидел, потом авианосец… «Командир, шесть градусов левее!.. Бьем по „Барыне“ с ходу!» — «Где?.. Куда?.. Не вижу!.. — это Хрюкин. — Не примерещилось, Иван?» Про Сухова так говорили: штурман божьей милостью, истинный представитель культурных людей в авиации, ну, пользуется своими приемами. Прицелу будто не доверяет, бомбит по наитию, через носок унта. Иван Степанович на это обижался: я, говорит, не шаман, я укладываю бомбы на заказ и по науке!.. Крейсера ощерились, шпарят из всех стволов, Иван Степанович клещом в находку впился. «Три градуса, — дышит, — так держать!..» Теперь вижу! Есть держать!.. Через носок унта или по науке, судить не берусь, скажу одно: наша бомба влетела в дымовую трубу авиаматки. Разведка сразу просигналила, потом японские газеты писали: бомба разорвалась в дымовой трубе… А прошлый год, в Разбойшине, на перегонке встретились, Иван Степанович вспомнил: в Ханькоу, когда наградные оформляли, Хрюкин заявил: «Во главу списка поставить Сухова. Принципиально. Поскольку штурман экипажа активным поиском и уверенным маневром обеспечил ликвидацию важного военно-морского объекта…»
— Да-а-а, — протянул Лубок, воротя нос в сторону. Сборы кончились, снова ему мыкаться, влачить существование, так не похожее на рассказы других о войне. — Где уж нам уж выйти замуж… С кувшинным рылом в калашный ряд… Прощевай, стартех! Желаю здравствовать!..
Павел и хозяин «Бостона» остались вдвоем.
— Погорел? — спросил стартех о Веньке. — Или в картишки продулся?
— Хрюкин ему в приказе выдал. Не проявляет инициативы в бою, пассивен…
