«Какие стихи вы пишете, Марина… Вы возмутительно большой поэт», – обращался Борис Пастернак к Марине Цветаевой, появившейся, словно яркая путеводная звезда, на небосклоне «Серебряного века». Для поэтессы творчество было сродни волшебству и диалогу с миром, необходимому для высвобождения душевных терзаний.Цветаевская лирика – это облачённое в художественную форму откровение Поэта о жестоком мире, лишённом духовного начала, о мире, где царствуют несчастная любовь, одиночество и смерть.В сборник «Мгновений след», посвящённый творчеству Марины Цветаевой, вошли лирические произведения современных авторов, нашедших своё вдохновение в философских темах добра и зла, жизни и смерти, любви и ненависти, которые сегодня, в век современных технологий, являются как никогда актуальными.
ISBN 978-5-907557-65-9
Кто-то из моих довольно близких людей однажды сказал мне, что для меня самое главное в жизни – любовь. И что это, дескать, не очень правильно, но вместе с тем очень трудно. Зачем, мол, это тебе надо…
Я промолчала. Но внутри была удивлена и не согласна.
А как можно жить иначе, если не по любви?
Как и чем можно заряжать свою душу, если не любовью?
Где брать силы и энергию, если не в любви?
В конце 80-х, когда многое стало доступно, в том числе из литературы и истории, мне попались первые – газетные тогда ещё – публикации о Марине Цветаевой, посвящённые какой-то её дате.
И я отчётливо вспомнила уроки литературы в 10-м классе, когда мы, потрясённые и притихшие, слушали нашу удивительную классную, преподавателя литературы.
Слушали о Цветаевой и Рильке, Пастернаке и Булгакове, о незнакомом Есенине и потрясающем Блоке. Слушали с другой, взрослой, подчас страшной стороны, слушали об их настоящей жизни, без прикрас и вранья. Эта правда объясняла очень многое в творчестве этих людей.
Чуть позже, совсем в неожиданном месте – на книжном развале рядом с военно-морским санаторием, – где я, гарнизонная девочка, тогда отдыхала, я увидела томик Цветаевой.
Там была обширная биографическая статья Анны Саакянц, там были уже цитаты из цветаевских дневников, и были стихи – и самые начальные, и более поздние, зрелые.
Там, в этом томике, я увидела столько боли и столько любви, столько жертвенности и столько гордости, силы, мужества, достоинства…
Там я увидела такую тонкую, ранимую из ранимых, изорванную в клочья собственной щедростью, даже жертвенностью, и безграничным терпением, трудолюбивейшую и беспримерно талантливую душу…
Я увидела за этими льющимися-рвущимися строчками какую-то абсолютно неземную, божественную, космическую мощь…
Я увидела образ невероятной женщины, жившей исключительно любовью…
И я полюбила мою Цветаеву однозначно и навсегда.
Всё на разрыв, на пределе, через кровь.
Всё – через сердце!
Будь то любовь к человеку, обыкновенному, обычному, пусть и талантливому, живущему с ней в одно время, или боль за страну (стихи о Чехии), или к своей оставленной родине, или обращение к дорогим и ушедшим собратьям по цеху…
Всё, чего ни касался бы взгляд Марины Ивановны, обретало совершенно невероятную энергию, говорило просто и ярко о, казалось бы, самых обычных вещах.
Но как! Боже мой, как! Как это говорилось!
И больше всего меня потрясает в её творчестве огонь любви – она всё время горела.
Она не могла без этого огня.
Она сама разжигала его, и питала, и поддерживала…
Сильнейшие мужчины не выдерживали этого накала.
Все катаклизмы мира не могли загасить этот огонь.
Если только на минуточку представить, сколько было ею пережито – не на одну судьбу отмеряно.
О, нет! Она далеко не идеальна! И ошибок совершено множество.
Но её верность и преданность выбранному ремеслу оправдывает многое.
Так чувствовать и так передавать свои чувства может только невероятный талант.
И при этом оставаться женщиной со своими страстями и желаниями, трудным материнством и ответственностью перед семьёй, с разочарованиями и предательством самыми близкими.
Но она очень долго сохраняла мужество и выдержку, стойко и безропотно сносила все тяготы и лишения того времени и тех обстоятельств.
И только полное осознание ненужности любимым людям, ощущение собственной помехи и осложнения для их жизни позволили ей совершить уход.
Не слабость, нет.
Не безволие.
Нет.
Только жуткое понимание того, что она стала никому не нужной.
«Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черёд…»
Настал, настал черёд.
Читать. Изучать. Восхищаться. Плакать…
Стихотворение про кошку я написала в самом начале своих поэтических экзерсисов.
И каково же было моё удивление и неописуемый восторг, когда я прочла похожие мысли о кошках в её стихотворении, обращённом к Максу Волошину:
