«Якоря проклятущие держали насмерть. Кто отвечает за якорные устройства? Боцман.
Прибыл я с берега и первым делом на бак… Начали трупы собирать, раненых… Только нос расчистили, как он стал тонуть. Бридель не успели отдать, так и бочку носовую притопило.
Якорь-цепь топором не перерубишь. Толщина звена — 34 миллиметра. Правда, на тридцатом и пятидесятом метрах якорь-цепи есть разрывные звенья, но и они давно в воде. Обе цепи вытравились на 70 метров. Цепной ящик тоже затопило. Если бы можно было отдать жвака-галсы, цепи ушли бы из клюзов в воду, как щурки из норок. Да уж и до жвака-галсов не доберешься. Нос затонул. Палуба бака на 38 метров своей длины ушла в воду.
Сунулся я вниз, а там на первой же палубе — вода. Тут вот какая история вышла. Итальянцы построили корабль так, что до ватерлинии он был совершенно герметичен: все трубопроводы, коридоры, проходы прокладывались выше ватерлинии. Поэтому вода топила линкор не снизу, а по верхним палубам. Когда ее набежало порядочно, получилось так: низ пустой и легкий, верх — затопленный и тяжелый. А тут еще буксир дернул с левого борта. Вода переливалась влево, и пошел он, родимый, валиться…
Я стоял у второй башни, держался за стойку. Народ посыпался, а я держусь. Вишу. Вода подо мной от людей кипит. Потом — оторвался и тоже — плюх! — в живое море…»
«После доклада мы с начальником технического управления флота Ивановым снова направились в пост энергетики. Положение корабля к этому времени уже заметно ухудшилось: крен на левый борт приближался к опасной величине. По кораблю передали команду: «Личному составу, прибывшему с других кораблей, построиться на юте! Остальным быть на своих боевых постах! Левый борт в опасности!» Когда крен корабля увеличился до 12 градусов, доклады в пост энергетики и живучести перестали поступать, а от ставших начальников никаких распоряжений не было. Иванов предложил мне выяснить обстановку.
Я вышел из поста энергетики и живучести и спустился в первое машинное отделение. Там находился инженер-лейтенант Писарев с матросами. Они укрепляли носовую переборку, так как получили доклад, что помещение носовых турбогенераторов начинает затапливать. Писарев доложил мне, что у них мало аварийного леса. Я велел ему послать людей на правый шкафут, так как видел, что там выгружали брусья с какого-то корабля. Вышел из машинного отделения и по поперечному коридору направился в 18-й кубрик. Кубрик уже был затоплен примерно на полметра… У носовой переборки матросы под руководством старшины заделывали отверстие для транспортировки снарядов. Я спросил:
— Откуда топит?
— Через бортовую продольную переборку!
— Не может быть!..
Я прошел в кормовую часть кубрика и вначале услышал по звуку, затем и увидел, что вода поступает через неплотности люка из верхнего кубрика. Тогда я понял, что верхний кубрик уже затоплен!
В обход — через 17-й и 7-й кубрики — выбежал на верхнюю палубу правого шкафута. Крен корабля продолжал расти. У лееров стояли матросы. Двоим из них я велел закрыть люк 8-го кубрика, через который лилась вниз вода. Матрос доложил мне, что люк уже находится в воде, и верхняя палуба левого борта затоплена. Понял, что левый борт уже полностью в воде, и быстро направился на ют, чтобы доложить об опасном положении корабля. Но успел добежать только до камбуза. Опрокидывание застало меня между третьей башней среднего калибра и 100-миллиметровой зенитной пушкой. Тут все загрохотало, палуба выскользнула из-под ног, я получил сильный удар в голову и потерял сознание.
В 4 часа 15 минут линкор перевернулся вверх килем. Уже позже я определил это время по своим часам, которые остановились в воде.
Я быстро пришел в себя и стал изо всех сил выгребать вверх, но, ударившись головой, с ужасом понял, что нахожусь где-то под кораблем. Ориентировки никакой, абсолютная темнота. Я беспорядочно метался в разные стороны, почти теряя надежду выбраться из этой ловушки…»
Море отняло у людей корабль, но оно не смогло лишить их мужества. Они стояли до последнего… Они не бежали с поля боя. Они покидали его вплавь.
В холодной ночной воде, пережив ужас опрокидывания, моряки не превратились в обезумевшее стадо. Они плыли к берегу, помогая друг другу. К берегу плыли остатки экипажа, а не толпа утопающих… Доплыли не все. Подобрали не всех. То были последние жертвы полуночного взрыва…
«Я очутился под кораблем на глубине 11—12 метров. Попробовал всплыть — тут же ударился о палубу. Ощупал ее и понял, куда надо плыть. Это спасло мне жизнь: я выплыл. У поверхности начал уже глотать забортную воду. Но плавал хорошо с детства, поэтому без труда освободился от тянувших вниз брюк и кителя. Дальше все, как во сне… До берега не доплыл. Подошла шлюпка, мне помогли перелезть через борт. Я приказал грести к Графской пристани. Как был в мокром исподнем, так и направился в штаб. Часовой не узнал, не хотел пускать…
