«Как ни одного? — спохватился Мяк. — А смерть дядьки и похороны?» Ему тогда было так же, а может быть, даже грустнее, чем после ухода матери. Когда хоронили её, с ним был дядька, а когда попрощались с дядькой, у него никого не осталось. Сиротой он стал, круглым сиротой.
Мяк отдышался, погрел ладонью холодный нос и щёки и усилием воли заставил себя двинуться дальше. Рынок в холодный день нельзя сказать, что пустовал, — торговля кое-где шла, но такого количества участвующих в актах купли-продажи, как тогда, когда они с Мусьё покупали вещи для Профессора, не было. В отдельных рядах всего-то торчали два-три продавца, плотно закутанные в зимние одежды и, видимо, оттого серьёзные и насупленные, словно и не собирающиеся продавать свой товар.
Ни у сторожки, ни у подсобки и нигде в других местах Мусьё не оказалось. Салька, как ни старался, Мяка не вспомнил. Только тогда, когда Мяк напомнил ему о красных штанах, Салька улыбнулся и сказал:
— Модная — всегда хорошо!
Мяк отвернулся от него, ещё раз прошёлся по рядам и остановился возле Шузки.
— Вы меня помните? — спросил он.
Шузка, краснощёкая Шузка, жалостливо посмотрела на него и почти что ласково спросила:
— Замёрз, гражданин?
— Есть немножко, — ответил Мяк и поглубже натянул шапчонку.
Чувствовалось, что Шузка не узнала его и не воспринимала заросшего, худого до измождения мужчину как потенциального покупателя.
— Ты бы шёл погрелся, — настойчиво произнесла она и, подышав в ладони, спрятала их в глубокие карманы длинного пальто.
— Я бы взял ботинок, — неуверенно произнёс Мяк.
— Зачем? — удивилась Шузка.
— Мы у вас купили, — пояснил Мяк. — Купили с Мусьё намедни. Помните?
— Намедни? — повторила Шузка, и Мяк заметил, что его присутствие у прилавка ей стало неприятно.
Шузка сделала безразличное лицо и пробурчала:
— Ты вот что, проходи, мил-человек, не мешай работать!
Мяк сосредоточился и, разминая замёрзшие губы, не торопясь объяснил Шузке, что они с Мусьё купили для инвалида пару ботинок, а забрали один — только правый, — а левый оставили.
— Я хотел бы забрать левый, — стараясь быть достаточно убедительным, произнёс Мяк.
— Что левый, что правый — не в ногу ты шагаешь! — ответила Шузка.
— На держи. — Она подала Мяку пару мелких монет и добавила: — Отдыхай, мил-человек, то есть проваливай.
Мяк принял подаяние, что-то ещё хотел сказать, но, встретив пустой взгляд продавщицы, кивнул головой и отошёл от прилавка. Монеты он положил в карман и понял, что если что-нибудь не поесть, то замёрзнет окончательно. У самого выхода Мяк приобрёл полхлеба. Половинка была ещё тёплой. Приятный, знакомый запах напомнил ему булочную, куда мать посылала его за хлебом.
Ему в надлежащей строгости выделялись деньги ровно на то, чтобы без сдачи купить хлеб и батон. Мальчишка, понимая ответственность задания, энергично шагал за покупками, крепко сжимая в кулачке небольшую купюру и несколько монет. У самого прилавка, поднимаясь на цыпочки, он протягивал кулачок, разжимал пальцы и, отдавая деньги, произносил заученную фразу: «Батон хлеба за…», — здесь к фразе добавлялась цена этого хлеба, и в продолжение: «…и булку за…». Продавщица — чуточку похожая на Шузку, только немного помоложе — всегда с улыбкой обслуживала его, и мальчишка радостно мчался домой с авоськой, заполненной хлебом и булкой.
Хлеб на морозе быстро остывал, и Мяк прямо на ходу, не пристроившись в каком-нибудь закутке, кусал мякиш и почти не жуя глотал куски хлеба. После нескольких таких операций в горле что-то сработало неправильно, и Мяк с большим усилием проглотил плохо прожёванный кусок.
— Не торопись, Мяк, — сказал он сам себе. Даже не сказал, а просто подумал, что ещё не хватало ему с голодухи подавиться хлебом.
Солнце ушло на закат, скрылось за ближайшими строениями, и Мяк вспомнил о бездомной собаке.
— Я-то хлебушком разговелся, а животное на мусорке голодует! — упрекнул себя Мяк и оставшуюся корку хлеба засунул в карман.
Собаки на мусорке не было. Мяк обошёл окрестности, присел на сломанный стул у бачка, прислонился спиной к холодной железяке и немного расслабился.
«Не дождалось животное, — подумал Мяк, нащупал в кармане корку хлеба и решил догрызть её, но мысль о собаке удержала его. — Может, придёт, вернётся», — подумал он.
Светло-синие сумерки окутали его, сзади на тёмном горизонте уже мелькнула первая звезда, Мяк закрыл глаза и вроде как задремал. Холод куда-то исчез, тепло со спины проникло под одежду. Мяку даже показалось, что сполохи огня от костра осветили его замёрзшее лицо. Вокруг зима — снежная, морозная. Высоко в небе сверкают звёзды. Костёр догорает в середине круга, а вокруг такие же, как он, сидят на ящиках. А рядом с ним небритый на скрипочке что-то душевное играет. Скрипка поёт, плачет о горькой судьбе, а то и весёлость от неё идёт безудержная. Небритый склоняется к нему и шепчет под рыдание скрипки:
— Домой тебе нужно, домой. Не годишься ты для свободной жизни.
— Сынок, не спи — замёрзнешь! — услышал Мяк.
— Проснись, милок! — И чья-то рука потрясла его за плечо.
