Мясо с кровью полностью

За изобретение забавных прозвищ для ее жертв, вместо того чтобы выражаться напрямую, я зачисляю ее в злодейки. Если вы намерены в очередной раз втоптать Марио в грязь, скажите «Марио Батали», а не «Мистер Эго». Встаньте и объясните, почему вы ненавидите Марио и все, что с ним связано. Регина — злодейка, потому что можно порицать Марио как человека и как совокупность идей, но отрицать его достижения — это просто преступная неискренность, особенно для хорошего автора.

Франка Бруни зовут Франк Бруни, а не «Панчито», как выражается Регина. За то, что он был недостаточно критичен к Джорджу У. Бушу во время предвыборной гонки (преступление, в котором Бруни не одинок), он недостоин внимания — во всяком случае, внимания госпожи Шрамблинг.

Я считаю, что Алан Ричмен придурок. Писать главу о нем было особенно приятно. Регине следует как можно точнее обозначать цель своей насмешки.

Героиня она или злодейка — в случае с Региной Шрамблинг это не важно. Даже будучи сварливой, несправедливой и мстительной, она приносит пользу миру еды и кулинарии — она прописывает рвотное, бичует, кричит «Пожар!» в переполненном зале. Уважайте глубину и постоянство ее презрения. Я, например, уважаю.

К сожалению, она принадлежит к вымирающему племени критиков и гурманов, которые любят еду, но втайне ненавидят поваров.

Возможно, это — свидетельство здравых инстинктов, но ощущение неприятное. Однако ж кто-то должен регулярно говорить «какая чушь!» в адрес тех, кто готовит, пишет или рассуждает о еде. Даже если этот кто-то ошибается. Но нам нужен постоянный наблюдатель. Так почему бы не Регина?

Жду не дождусь следующей записи в ее блоге.

Перекресток, где встречаются шеф-повара, критики, обозреватели, рекламщики и журналисты, всегда был болотом, где, по общему молчаливому согласию, размываются границы между добром и злом.

Все в курсе — но старательно избегают этой темы.

New York Times старается быть выше гордыни, тщеславия, жадности, обжорства и прочих грехов — по традиции, делая свою критику анонимной. Чтобы автора не узнали, в ход пускают вымышленные имена, парики и прочие средства маскировки. Разумеется, не всегда от этого есть прок. Любой ресторан с серьезными притязаниями на четыре звезды имеет в штате человека, способного обнаружить в переполненном зале Франка Бруни или Сэма Сифтона. Впрочем, до какой степени это работает — спорный вопрос. К чести New York Times, я никогда не слышал о том, чтобы кто-нибудь подобрал ключик к штатному критику и склонил его в свою пользу при помощи услуг, особого подхода или предметов роскоши. Насколько мне известно, оказывать критикам излишнее внимание рискованно и не всегда оправданно. Знать в лицо сотрудников New York Times бывает полезно для того, чтобы постараться их не разочаровать, а вовсе не для того, чтобы заручиться союзником. Шефы, которые рискуют посылать критикам дары, ведут себя осторожно и угощают заодно все соседние столики. Анонимность не гарантирует стопроцентной защиты от особого внимания. Но есть дополнительная трудность — нечто вроде скафандра, который оберегает сотрудника New York Times, когда тот плавает в «первичном бульоне», состоящем из бесплатной еды и нездоровых убеждений.

Журналисты, которые пишут о еде и шеф-поварах, создают энергичную, занимательную прозу, в идеале украшая ее интересными историями и занятными цитатами. А главное — им нужна точка зрения, отличная от всех остальных. Они радуются, если какой-нибудь веб-сайт недостаточно осветил искомую тему. Честно говоря, найти нечто новенькое чертовски сложно. Люди, которые профессионально пишут о еде, презрев прочие темы, с болью сознают ограниченность формы. Есть много способов описать поджаренное свиное брюшко, но рано или поздно в очередной раз упрешься в слово «маслянистый». Пытаться подобрать определение для салата — все равно что десятый год подряд сочинять письма для «Пентхауса»: эпитеты никуда не годятся, когда они всплывают в памяти в одной и той же предсказуемой, тоскливой последовательности. А иногда, когда редактор попросит написать за неделю обзор «национальной кухни» в Квинсе, выясняется, что какой-нибудь одинокий гурман методически, район за районом, исследовал весь город и годами писал об этом в своем блоге.