Мятеж на «Эльсиноре» полностью

Мистер Пайк теперь сам не свой. Понятно, что он одержим манией мести второму помощнику. Мне часто случайно приходилось неожиданно ловить его на том, что он с искаженным лицом что-то бормочет либо скрежещет зубами и то сжимает, то разжимает свои огромные квадратные кулаки. Любой разговор он неизменно сводит к тому, как бы осуществить ночную атаку на бак, и беспрестанно расспрашивает Тома Спинка и Луи о том, где может спать тот или иной матрос. Но сущность всех этих вопросов заключается в одном: где может спать второй помощник?

Буквально вчера днем он доказал, что одержим манией мести. Было четыре часа дня, начало первой вечерней вахты, и он только что сменил меня. Мы стали настолько беззаботны, что открыто стояли среди бела дня на юте. Теперь никто не стреляет в нас, и время от времени над крышей передней рубки появляется голова Карлика, который скалит зубы или же строит клоунские гримасы. В таких случаях мистер Пайк изучает лицо Карлика в бинокль, стараясь найти на нем признаки истощения. Однако он с огорчением признает, что Карлик выглядит очень хорошо и даже как будто разжирел.

Но я уклонился. Мистер Пайк как раз сменил меня вчера днем, когда вдруг на баке появился второй помощник и стал бродить вдоль глаз[19] «Эльсиноры», поглядывая за борт.

– Пальните в него! – сказал мне мистер Пайк.

Это был ожидаемый выстрел, и я медленно и тщательно стал прицеливаться, как вдруг мистер Пайк дотронулся до моей руки.

– Нет, не надо, – сказал он.

Я опустил мою маленькую винтовку и удивленно взглянул на него.

– Вы можете попасть в него, – объяснил он. – А я хочу оставить его для себя.

Жизнь никогда не складывается так, как мы того ожидаем. Весь наш путь из Балтиморы до Горна и вокруг него был отмечен насилием и смертью. Теперь же, когда в открытом мятеже наше плавание достигло своей кульминационной точки, больше нет насилий, и меньше стало смертей… Мы живем обособленно у себя на корме, а мятежники так же обособленно живут на баке. Нет больше суровости, нет бесконечного ворчания, нет рева команды и ругательств. Кажется, будто наступила прекрасная погода и начался общий праздник.

На корме мистер Пайк и Маргарет сменяют друг друга, лаская слух то звуками пианино, то звуками граммофона. А на баке команда своим неистовым весельем отравляет нам большую часть дня и ночи. На испорченном аккордеоне, собственности Мике Циприани, играет Бомбини, являющийся режиссером шумного веселья. У них имеются еще две поломанные гармоники. Кроме того, там есть самодельные дудки, свистки, барабаны. Играют на гребешках, покрытых бумагой, импровизированных треугольниках и на костях, вырезанных из ребер соленой конины, наподобие тех, которые употребляют негритянские музыканты.

Вся команда превратилась в какую-то орду и, напоминая стаю обезьян, упивалась грубым ритмом, дико отбивала такт, колотя жбанами из-под керосина, сковородками и всякого рода металлическими и хорошо отражающими звук предметами. Какой-то злой гений привязал веревку к язычку корабельного колокола и ужасающе трезвонил во время общего гвалта, хотя – насколько мы можем слышать – Бомбини каждый раз выговаривает ему за это. И вдобавок ко всему этому, подобно большому басу-альту, в самые неожиданные моменты, вероятно, заменяя духовые инструменты, начинает реветь наша сирена, используемая во время тумана.

И это мятеж в открытом море! На протяжении почти всех часов моих палубных вахт я слышу этот ужасающий шум и дохожу до бешенства, желая поддержать мистера Пайка в его намерении произвести ночную атаку на бак и заставить работать этих взбунтовавшихся рабов, лишенных всякого чувства гармонии.

Хотя я не вполне могу сказать, что они совершенно лишены этого чувства. У Гвидо Бомбини недурной, но необработанный тенор, и он удивил меня своим разнообразным репертуаром не только из Верди, но из Вагнера и Масснэ. Сегодня утром Нанси, по-видимому, чем-то очень взволнованный, пел очень горестную песенку о «Летучем облаке». Да и вчера, во время второй вечерней вахты, наши три мечтателя с глазами цвета бледного топаза затянули какую-то народную песенку, мелодичную и очень грустную.

И это – мятеж?! Я пишу эти строки и сам едва верю своим словам. Однако я твердо знаю, что мистер Пайк стоит сейчас на посту над моей головой. Я слышу резкий смех буфетчика и Луи: их рассмешила какая-то старинная китайская шутка. В кладовой Вада и парусники спорят о японской политике – я в этом уверен. А через узкий коридор, из каюты наискосок, до меня доносится нежное мурлыканье Маргарет, укладывающейся спать.

Но всякие сомнения исчезают, как только начинают бить восемь склянок, и мне нужно подняться на палубу, чтобы сменить мистера Пайка, который всегда задерживается на мгновение для «игры», как он это называет.