Мятежная полностью

– Ты взял одну копию. А вся видеозапись из района Лихачества была передана на другие компьютеры по всему городу, – отвечает Джек. – Мы видели, как ты управлял симуляцией, потом едва не забил ее до смерти, пока она не сдалась. Потом ты остановился, у вас произошло примирение любящих, и вы украли жесткий диск. Единственное этому объяснение таково, что симуляция была окончена, и вы не хотели, чтобы запись попала нам в руки.

Я едва удерживаюсь от того, чтобы расхохотаться. Мой самый героический поступок в моей жизни, единственное, что я сделала стоящего, и они думают, что я работала на эрудитов.

– Симуляция не закончилась, – говорю я. – Мы остановили ее, ты…

Джек поднимает руку.

– Мне неинтересно, что вы будете говорить сейчас. Вы расскажете правду, когда будете допрошены с применением сыворотки правды.

Кристина однажды рассказывала мне про эту штуку. Она призналась, что самое трудное в инициации Правдолюбия – получить укол сыворотки правды и отвечать на личные вопросы перед лицом всех членов фракции. Мне не надо слишком глубоко в себе рыться, чтобы понять, это – последнее, что мне хочется получить в виде укола.

– Нет, ни за что, – возмущаюсь я, качая головой.

– У тебя есть что скрывать? – спрашивает Джек, приподнимая брови.

Я хочу ответить ему, что у любого человека хотя бы с каплей собственного достоинства есть вещи, которые он не открывает никому, но не хочу вызывать подозрений. И просто качаю головой.

– Ладно.

Он смотрит на часы.

– Полдень уже миновал. Допрос пройдет в семь вечера. Не пытайтесь к нему готовиться. Под влиянием сыворотки вы ничего не сможете скрыть.

Развернувшись на месте, он выходит.

– Какой добрый человек, – иронизирует Тобиас.

Вскоре группа вооруженных лихачей сопровождает меня в душевую. Я наслаждаюсь процессом, держа руки под горячей водой, пока они не краснеют, и глядя на себя в зеркало. Когда я жила в Альтруизме, мне не дозволялось часто смотреть в зеркала, а я считала, что за три месяца человек может сильно измениться. Но сейчас мне хватило пары дней.

Я выгляжу старше. Может, из-за коротких волос или из-за того, что все произошедшее застыло на моем лице, словно маска. В любом случае я всегда думала, будет здорово, когда я перестану выглядеть ребенком. Но сейчас я чувствую лишь ком в горле. Я уже не та девочка, которую знали мои родители. И они уже никогда не увидят, какой я теперь стала.

Я отворачиваюсь и ударяю обеими ладонями в дверь, распахивая ее.

Когда лихачи приводят меня обратно в комнату для арестантов, я застываю в дверях. Тобиас выглядит точно так же, как в тот день, когда я впервые его встретила. Черная футболка, короткие волосы, жесткий взгляд. Его внешний вид всегда приводил меня в нервное возбуждение, я помню, как схватила его за руку, за пределами тренировочного зала, всего на пару секунд, и как мы сидели на скалах у расщелины. Как мне не хватает всего того, что было там.

– Есть хочешь? – спрашивает он. Дает мне сэндвич со стоящей перед ним тарелки.

Я беру сэндвич и сажусь. Прислоняю голову к его плечу. Все, что нам остается – ждать. Это мы и делаем. Съедаем все. Сидим, пока не устаем. Ложимся рядом друг с другом на полу, касаясь плечами и глядя в белый потолок.

– Что именно ты боишься сказать? – спрашивает он.

– Все подряд. Не хочу это проживать заново.

Он кивает. Я закрываю глаза и прикидываюсь, что заснула. В комнате нет часов, и я не могу считать минуты, оставшиеся до допроса. Наверное, здесь вообще время не существует. Но я чувствую, что вечер приближается со всей неизбежностью, и секунды давят, будто вдавливают меня в мраморные плитки пола.

Может, время бы протекло быстро, если бы не чувство вины. Ведь я знаю правду, но запрятала ее так далеко, что ее не знает даже Тобиас. Может, мне и не следует бояться, а честность облегчит мою жизнь.

Видимо, я и вправду засыпаю, поскольку дергаюсь, услышав звук открывающейся двери. Входят несколько лихачей. Одна из девушек зовет меня по имени. Кристина расталкивает остальных и бросается на меня, обнимая. Ее пальцы впиваются прямо в рану на плече, и я вскрикиваю.

– Пулевая рана, – объясняю я. – Плечо. Ух.

– О боже! Извини, Трис, – говорит она, отпуская меня.

Она тоже не похожа на ту Кристину, которую я знала. Волосы короче, как у мальчишки, кожа больше серая, чем коричневая. Она улыбается мне, но глаза остаются такими же, как и были. Усталыми. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но слишком нервничаю. Кристина будет на допросе. Она услышит, что я сделала с Уиллом. И никогда меня не простит.

Если я не справлюсь с сывороткой?

А хочу ли я такого, на самом деле? Чтобы весь ужас вечно гнил внутри меня?

– Ты в порядке? Услышала, что ты здесь, и вызвалась эскортировать тебя, – говорит она, когда мы выходим из арестантской. – Я знаю, ты не предатель.

– Я в порядке. Спасибо, что веришь, – отвечаю я. – Ты как?

– О, я…

Она умолкает и прикусывает губу.

– Тебе никто не говорил… в смысле, может, сейчас неподходящее время, но…

– Что? Что такое?

– У… Уилл погиб во время атаки.

Она встревоженно глядит на меня и выжидающе. Чего она ждет?