— Чем дальше тратить время, мистер Итон, я придумала более логичный подход. Лучше всего, конечно, сыворотка правды. К сожалению, чтобы вынудить Джека Кана предоставить ее, уйдет не один день. Правдолюбы ревностно хранят ее, а я не желаю тратить и нескольких дней.
Она идет, со шприцем в руке. Сыворотка серая. Возможно, новый вариант для симуляции, но я почему-то сомневаюсь.
Интересно, что это может быть. Вряд ли нечто хорошее, если Джанин так довольна собой.
— Через пару секунд я вколю Трис эту жидкость. И тогда, я уверена, твои инстинкты самопожертвования возобладают и ты расскажешь мне все, что мне нужно.
— Что ей нужно? — кричу я, перебивая ее.
— Информация об убежищах бесфракционников, — отвечает он, не глядя на меня.
У меня расширяются глаза. Бесфракционники — последняя надежда всех нас, поскольку половина лихачей и все правдолюбы уязвимы перед симуляциями, а половина альтруистов мертва.
— Не говори ей! Я все равно умру. Ничего ей не говори!
— Напомните, мистер Итон, что происходит в симуляциях в Лихачестве, — говорит Джанин.
— Здесь не школьный класс, — сквозь зубы шипит он. — Скажите, что собрались делать.
— Скажу, если ответишь на мой вопрос, очень простой.
— Ладно.
Тобиас смотрит на меня.
— Симуляции стимулируют шишковидную железу, которая отвечает за состояние страха. Вызывают соответствующие галлюцинации, которые передаются в компьютер, обрабатываются и исследуются.
Такое впечатление, что он давно помнит эту фразу. Возможно, он хорошо знает процесс, ведь он провел много времени, работая с симуляциями.
— Очень хорошо, — говорит она. — Когда я разрабатывала симуляции для Лихачества, не один год назад, мы выяснили, что определенный уровень возбуждения перегружает мозг, и человек настолько теряет рассудок от ужаса, что отказывается воспринимать новую обстановку. Это происходило, когда мы увеличивали концентрацию сыворотки, так, чтобы симуляция мощнее управляла человеком. Я не забыла, как сделать такое.
Она постукивает ногтем по шприцу.
— Страх намного сильнее боли, — продолжает она. — Не хочешь что-нибудь сказать прежде, чем я сделаю укол мисс Прайор?
Тобиас сжимает губы.
Джанин втыкает иглу.
Все начинается тихо с биения пульса. Сначала я не уверена, что слышу именно свое сердце, оно слишком громкое, чтобы быть моим собственным. Но потом понимаю, что это — так, и оно стучит все сильнее и быстрее.
В ладонях и под коленками скапливается пот.
Я начинаю дышать судорожно.
А потом начинается крик.
Я
Не могу
Думать.
Тобиас дерется с предателями-лихачами у двери.
Я слышу позади детский крик, поворачиваю голову, но вижу только кардиомонитор. Стыки плиток на потолке превращаются в чудовищ. Воздух наполняет вонь гниющей плоти, меня тошнит. Монстры обретают более определенные очертания — птицы, вороны, с клювами длиной с мое предплечье и такими черными крыльями, что они, кажется, поглощают свет.
— Трис, — зовет меня Тобиас. Я отвожу взгляд от ворон.
Он стоит у дверей, где и был, но с ножом в руке. Отводит, разворачивает острием к себе, в живот. Потом подводит, касаясь острием живота.
— Что ты делаешь?! Остановись!
Он слегка улыбается.
— Я делаю это ради тебя.
Всаживает нож дальше, медленно — по рубашке начинает течь кровь. Меня тошнит, я дергаюсь, пытаясь освободиться от ремней, удерживающих меня на столе.
— Нет, остановись!
Я бьюсь в конвульсиях. В симуляции я бы уже освободилась, значит, это реальность. Я кричу. Он вонзает нож по рукоять. Падает на пол, и кровь быстро растекается вокруг его тела. Птицы-тени смотрят на него глазами-бусинами и вихрем, состоящим из крыльев и когтей, бросаются на Тобиаса. Сквозь водоворот перьев я вижу его глаза, он еще в сознании.
Птица садится на пальцы, держащие нож. Он разжимает их, и нож со звоном падает на пол. Мне надо бы надеяться, что Тобиас погиб, но я такая эгоистка. Я не хочу его смерти. Моя спина выгибается, все мышцы напрягаются, горло болит от крика, который уже не делится на слова и длится вечно.
— Успокоительное, — слышится жесткий голос.
Снова укол иглой в шею, и сердцебиение начинает замедляться. Я начинаю плакать от облегчения. Несколько секунд я могу только рыдать.
Но это был не страх. Такого чувства даже не существовало в природе.
— Отпустите меня, — говорит Тобиас. У него еще более хриплый голос, чем раньше. Я быстро моргаю, чтобы разглядеть его сквозь слезы. У него на руках красные отметины, там, где предатели-лихачи держали его. Но он не умирает. С ним все в порядке.
— Я расскажу, только если отпустите.
Джанин кивает, и он кидается ко мне. Хватает меня за руку, касается волос. Его пальцы мокрые от моих слез. Он не вытирает их. Наклоняется и прижимается головой к моему лбу.
— Убежища бесфракционников, — глухо произносит он прямо мне в щеку. — Дайте карту, я отмечу их.
Его кожа сухая и холодная по сравнению с моей. У меня болят мышцы, видимо, оттого, что я долго пролежала связанной и была под действием сыворотки, которую вколола мне Джанин.
