– Левернштерну передайте, пусть атакует немедля.
Через несколько минут из-за леса выскочил на рысях гусарский эскадрон во главе с подполковником Левенштерном.
Матвей подбежал к Сергею, подбородок его трясся, зубы громко стучали.
– Сережа! Живой!
Матвей склонился над раненым братом. Хотел посмотреть в глаза, но глаз не увидел: лицо было залито кровью. Матвей наклонился совсем низко, вытер рукою кровь с лица брата. Чуть приподнявшись на локтях, Сергей прошептал одними губами, так, чтобы только Матвей мог слышать: «Страшно мне… пристрели…».
Матвей сглотнул комок в горле, вынул пистолет – и почувствовал сильный удар по руке. Пистолет упал на землю, в грязную лужу. Матвей обернулся.
– Не позволю! – хрипло прошипел Мишель, – Не смей! Он живой!
– Дурак! Ты понимаешь, на что его обрек?! Дурак! – крикнул Матвей. И бросился бежать – туда, где остался раненый Ипполит.
Сумерки кончились, ночь упала на землю. Федор Клементьевич опустил подзорную трубу: теперь ему оставалось только ждать исхода событий. На всякий случай, для закрепления одержанного успеха, он в последний раз скомандовал:
– Пли!
Картечь разорвала темноту.
Мишель не сразу разглядел нескольких черниговских солдат, с ружьями наперевес. Солдаты медленно, будто никуда не торопясь, приближались к ним. Постепенно солдатское кольцо замкнулось вокруг них с Сергеем.
– Вставай, что ли, Сергей Иваныч! – сказал один из солдат, самый смелый. – Отгулял ты свое. Пора и честь знать.
– Пошел прочь! – Мишель взмахнул кулаком.
Солдат поймал его руку, отвел ее в сторону.
– Полегче, барин! А то, как бы свинца не пришлось испробовать.
Солдаты заговорили разом:
– Ты не серчай, Сергей Иваныч…
– Сам понимаешь – нету нам спасенья…
– А так… зачтется нам, небось, а тебе все одно помирать.
От солдат сильно разило водкой.
– Миша, руку дай!
Опираясь на руку Мишеля, Сергей встал на колени.
– Братцы, помилосердствуйте… Моих пощадите… – сказал он внятно.
– Да нечто мы нехристи, Сергей Иваныч? Как можно?
Солдаты подняли его, и повели к обозу, туда, где уже сновали гусары. Мишель, не разбирая дороги, поплелся следом, как побитая собака за жестоким хозяином.
Подбегая к тому месту, где оставался Ипполит, Матвей увидел негустую толпу солдат. Мелькнула мысль, что убьют, ограбят. Ранен Полька сопротивляться не сможет. Обернулся: командир гусарского отряда, знакомый ему подполковник Левенштерн, скакал к нему.
– Помогите! – отчаянно крикнул Матвей, – помогите, там моего брата убивают!
Не говоря ни слова, Левенштерн направил свою лошадь прямо на солдат, угрожающе поднял над головой саблю.
Солдаты мгновенно разбежались, исчезнув в вечернем сумраке – только стерня захрустела под сапогами.
Матвей увидел: Ипполит лежал, опрокинувшись наземь. Открытые глаза, скошенные к переносице, залитый кровью подбородок, зажатый в руке пистолет, лужа крови под головой… Рядом валялось солдатское ружье.
– Полька, ну зачем, зачем?! – простонал Матвей. – Тебе – зачем?!
Нагнулся над Ипполитом, закрыл ему глаза.
Левенштерн спрыгнул с лошади, подал Матвею руку.
– Вы ранены?
Матвей отрицательно покачал головой.
– Я цел.
– Но одежда ваша в крови.
Матвей закрыл лицо руками.
– Это их кровь… Ипполита и… Сережи… Братьев моих.
– Пойдемте.
Взяв лошадь за повод, он свободной рукой обнял Матвея за плечи и повел к обозу. Пройдя несколько нетвердых шагов, Матвей остановился и оглянулся.
– Пойдемте, – настойчиво проговорил Левенштерн. – Вы ему уже ничем не поможете.
Гейсмар был вне себя от ярости. В Трилесах, куда он лично привез пленных мятежников, объявился вдруг корпусный командир, генерал-лейтенант Рот, собственной персоной.
– Федор Климентьевич, – сказал он с порога, даже не здороваясь, – благодарю вас за службу. Ныне собираюсь я государю рапортовать, доложить о полном покорении мятежа. Я действовал успешно, сила моя и твердость, надеюсь, будут вознаграждены. И я уверен, что и действия отряда вашего не останутся незамеченными… Сам напишу рапорт, никому не доверю.
В ответ Гейсмар сухо поклонился, и Рот ушел от него, сопровождаемый толпою адъютантов.
Гейсмар понял: Рот желает присвоить себе честь покорения Муравьева, и за то награды получить. Сие было страшной несправедливостью, и Гейсмар хотел о том сказать Роту прямо в глаза. Но, зная вздорный нрав корпусного, остерегся. «Хорошо же… – подумал он злорадно. – Я тоже отпишу государю, расскажу, как все было. Думаю, разберется его величество, не обойдет меня вниманием своим».
От грустных размышлений Гейсмара оторвал адъютант Рота, штабс-капитан Докудовский. Просунув голову в полуоткрытою дверь хаты, он сказал сконфужено:
– Господин корпусный командир велел не тревожить его. Но в корчме, у мятежников, выстрелы слышны, крики…
Гейсмар со всех ног бросился в корчму. «Не зря я не доверял Муравьеву и белому флагу его, – думал он на бегу. – Неужели сумел он опять взбунтоваться? Но ведь ранен, и тяжело… Что тогда?» Все свои обиды генерал мгновенно позабыл, думая лишь о том, как спасти голову свою. На крыльце корчмы толпились солдаты и офицеры – никто из них не решался открыть дверь.
– Трусы, канальи! – выругался Гейсмар. И распахнул дверь.
