Вслед за бутылками Мишель нашел узелок с картошкой, хлебом и солью.
Споро собрали сухие сосновые ветки, зарыли картошку в песок, развели костер. Высушенное песком и ветром дерево занялось почти мгновенно.
Мишель вопросительно взглянул на Сергея.
– Разрешите, господин подполковник…. Не могу больше, Сережа, прости… Жарко.
Не дожидаясь разрешения, расстегнул сюртук, с облегчением скинул его с плеч, оставшись в одной рубахе.
– Миша, вечно ты глупости говоришь… Какие чины, какие звания? Ты еще о гербе фамильном вспомни! – смеясь, воскликнул Сергей.
– А я об нем всегда помню… – серьезно сдвинув брови проговорил Миша, – с детства одной загадкой мучаюсь: папенька мне говорил, что на гербе нашем редкая птица страус изображена, а мне все мерещилось, что гусь – Мишель не смог удержать на лице серьезного выражения, фыркнул. – Первый раз после того, как мне батюшка герб фамильный разъяснял, я, дурак, ему поверил: лет до пяти гусаков за страусов принимал!.. Потом меня как-то гусь за коленку ущипнул, ну я маменьке и пожаловался, что меня, дескать, страус укусил… Даже папенька посмеяться изволил…
Сергей расхохотался в голос, Мишель тоже – глядя на него. Отсмеявшись, присел на корточки, вытащил нож, принялся чистить им ногти. Сергей вздрогнул: ему вдруг холодно стало.
– Никогда так не делай, Миша, – тихо попросил он. Протянул руку, взял у друга нож, спрятал в карман, – не надо при мне… Видеть сего не могу…
– Почему, Сережа? Моветон?
– Нет. Мне… я… мы, – Сергей запнулся, подумал – и сказал правду: – я под Красным в рукопашном бое был… Человека порезал… И потом ножом его кровь… из-под ногтей вычищал… как ты песок…
Мишель вздрогнул, выпрямился.
– Как? Зачем – ножом? – растерянно переспросил он.
Сергей почувствовал, как перехватило горло, а к глазам подступили слезы – первые за десять лет.
– Ну, а чем же… еще? – с усилием проговорил он. Глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, отогнать воспоминания.
Мишель поспешно разгреб угли, потыкал щепкой в почерневшую картошку, вытащил одну, очистил, протянул Сергею.
Откупорили вино. Стаканы Мишель захватить не догадался: пришлось пить из горлышка, передавая бутылку друг другу. Солнце уже клонилось к закату, тени от сосен протянулись до воды, потом легли на реку, как призрачные весла – казалось, что остров вот-вот сдвинется с места и поплывет вниз по реке, к морю.
Было очень тихо, только плеск воды, легкий ветер, шорох сосен, дымок над затухающим костром.
– Спой, Сережа… – умоляюще произнес Мишель.
– Здесь? Сейчас?
– Ну и что такого? Знаешь, как над водой голос летит? Тебя на том берегу услышат, но не увидит никто, – Мишель улыбнулся, – подумают: ангел поет…
Сергей рассмеялся.
– Ну, коли ты просишь… Только для тебя, милый…
Он встал, выпрямился, вздохнул полной грудью – и начал, тихо, почти умоляюще:
– Lacrimosa dies illa…
Сергей исполнял сию вещь Моцарта очень редко, она была не для домашних концертов, но неподдельный восторг охватывал его каждый раз, когда он слушал или пел ее. Сия музыка запечатлелась в его памяти с первого раза и с тех пор жила в нем, утешала и мучила столь сильно, что он упросил Матвея переложить сию вещь под его голос, хотя Гений сочинил свой «Реквием» для хора и оркестра. Ныне Сергей дерзнул петь один – для единственного слушателя, на острове, посреди реки.
Постепенно повышая голос, он просил у Господа прощения: за свои собственные грехи, прошлые и будущие, за грехи Мишеля, всего несчастного, страждущего человечества. Прощение же означало покой и на этом свете, и на том… Мольба его возносилась к небесам, отзывалась эхом. Казалось, что к мольбе сей присоединяются лес, река, само небо.
Голос звучал прекрасно – пожалуй, намного лучше, чем в душных гостиных… Мишель слушал его, прижав руки ко рту, на его глазах показались слезы.
– Dona eis requiem… Am-en… – нежно и почти беспечально закончил Сергей.
– Как хорошо, Сережа… Я в жизни… ничего лучшего не слышал, клянусь… ты меня до слез довел… сие немыслимо, невозможно…
– Ну, на слезы ты горазд, я уже понял это…
Мишель не заметил иронии в голосе друга.
– Невозможно, чтобы пропало сие… Один раз прозвучало – и исчезло без следа… Я вынести сей мысли не могу – от того и плачу! – с внезапной злостью воскликнул Мишель, подошел к берегу и вошел в реку прямо в сапогах.
– Что ты делаешь?
– Погоди…
Мишель окунул голову в воду, словно желая смыть с себя наваждение, остыть. Фыркнул, распрямился, вышел на берег, подошел к Сергею, положил руки ему на плечи – и тут же одернул их.
– Сними сюртук, Сережа… Не могу я… Эполеты твои… господин подполковник…
Сергей стащил с плеч сюртук, бросил на траву. Расстегнул ворот рубахи, развязал галстух.
– Не подполковник… – проговорил он, с удовольствием подставляя шею и грудь свежему речному ветру. – Человек просто, как все…
В глазах Мишеля он прочитал восторг и ярость. По лицу его, скрывая слезы, стекали тонкие струйки воды.
– Ну, полно, полно тебе – не плачь, – пробормотал Сергей.
– А то больше никогда тебе петь не буду…
– Сережа, милый, давай здесь заночуем? Поздно уже плыть, завтра на рассвете вернемся, не хватится нас никто…
