Нет, он не должен этого говорить. Он все погубит, разрушит! Я резко отступаю, рука сама собой прижимается к животу, я как бы пытаюсь поддержать себя…
— Ты в порядке? — спрашивает Картик.
Я слабо улыбаюсь и киваю.
— Холодно, — говорю я. — Пожалуй, мне лучше вернуться домой.
— Но сначала я должен тебе сказать…
— У меня еще так много дел, — перебиваю его я.
Он протягивает мне кинжал-амулет. Наши руки соприкасаются, и весь мир как будто задерживает дыхание, а потом губы Картика, теплые, нежные, касаются моих губ. Я словно внезапно попала под летний дождь, такое у меня ощущение.
— Пожалуйста, не надо…
— Это потому, что я индиец? — спрашивает Картик.
— Конечно, нет, — удивляюсь я. — Я вообще никогда не думала о тебе как об индийце!
Его как будто ударили. Потом он откидывает голову назад и хохочет. Я не понимаю, что я сказала такого смешного. Он смотрит на меня так жестко, что я чувствую, как у меня разрывается сердце.
— Значит, ты никогда не думала обо мне как об индийце… Что ж, это огромное облегчение для меня.
— Я… я совсем не в этом смысле… я и не думала…
— А вы, англичане, вообще никогда не думаете.
Он направляется в глубь конюшни, а я спешу за ним.
Мне и в голову не приходило, что это может прозвучать настолько оскорбительно. Но теперь, с большим запозданием, я понимаю, что Картик прав, что в глубине души я считала само собой разумеющимся, что могу быть совершенно откровенной и свободной с Картиком, потому что… потому что он индиец, а значит, между нами ничего не может быть. И что бы я ни сказала сейчас, все будет ложью. Я все запутала, все испортила.
Картик начинает собирать в заплечный мешок свои скудные пожитки.
— Куда ты собрался?
— К Ракшана. Пора мне занять свое место. Начать дальнейшее обучение и продвижение.
— Пожалуйста, не уходи, Картик! Я не хочу, чтобы ты уходил…
Это самые честные слова, произнесенные мной за последнее время.
— Что ж, могу только посочувствовать.
Служебные помещения оживают. Слуги двигаются, как маленькие механические фигурки на часах.
— Тебе лучше уйти домой. И не будешь ли ты так любезна передать вот это Эмили от меня? — ледяным тоном произносит Картик. Он протягивает мне второй подарок, и сверток настолько небрежен, что я вижу — это «Одиссея». — Скажи ей, мне очень жаль, что я не могу и дальше учить ее читать. Ей придется поискать кого-нибудь другого.
— Картик, — начинаю я и тут вдруг вижу, что он оставил мой давний подарок стоять возле стены. — А крикетную биту ты не хочешь забрать?
— Крикет. Такая английская игра! — говорит он. — Прощайте, мисс Дойл.
Он закидывает мешок за спину и уходит, растворяясь в утреннем свете.
К полудню лондонские улицы наполняются сплошным звоном колоколов, призывающих всех и каждого в церкви. Бабушка, Том и я сидим на жесткой деревянной скамье, а над нами текут в воздухе слова преподобного, вольно пересказывающего священные тексты.
— И потом Ирод, тайно призвавший волхвов, тщательно расспросил их о времени появления звезды. А потом послал их в Вифлеем, сказав: «Идите туда и как следует поищите среди малых детей; когда же найдете его, дайте мне знать, чтобы я тоже мог прийти и поклониться ему».
Я оглядываю церковь. Вокруг меня склоняются в молитве головы. Люди выглядят довольными. Счастливыми. В конце концов, это же Рождество.
На неровно освещенном витраже изображен ангел, принесший благую весть. У его ног — коленопреклоненная Мария, с трепетом слушающая божественного посетителя. На ее лице написаны благоговение и страх, она ошеломлена даром, о котором не просила, но который ей тем не менее придется принять. И я гадаю, почему нигде не описаны ее ужасные сомнения.
— И когда Ирод понял, что волхвы посмеялись над ним, впал в крайний гнев, и послал за волхвами, и приказал уничтожить всех младенцев в Вифлееме и его окрестностях…
Почему нигде нет картины, на которой изображалась бы женщина, говорящая: «Нет, извините, мне такой подарок не нужен. Можете забрать его обратно. Я предпочитаю быть простой овечкой, о которой кто-то заботится, и заниматься домашними делами, и я не желаю быть какой-то святой провозвестницей».
Вот такой витраж мне бы очень, очень хотелось увидеть.
Луч света просачивается сквозь стекла, и ангел кажется пылающим, как само солнце.
Мне позволено провести день с Фелисити и Энн, чтобы бабушка и Том могли заняться отцом. Миссис Уортингтон ищет наряды для малышки Полли, отчего у Фелисити отвратительное настроение, под стать моему собственному. Только Энн искренне наслаждается этим днем. Ведь это первое на ее памяти Рождество, которое она проводит в настоящем доме, да еще и собирается на бал, у нее голова кругом идет от всего этого, и она терзает нас бесконечными вопросами.
— А я должна украсить волосы цветами и жемчугом? Или это уж слишком дурной вкус?
— Дурной вкус, — бормочет Фелисити. — Я вообще не понимаю, почему мы должны брать ее в свой дом. Я бы сказала, что есть куча куда более подходящих родственников.