— Так ведь первый батальон за всех старался, — возражали ему. — Как же его не поддержать?
Втайне от начальства петицию всюду горячо обсуждали.
Солдаты 14-й и 15-й рот 4-го батальона стали было собираться в манеже Конно-гренадерского полка, чтобы обсудить и одобрить наши требования, но офицеры помешали это сделать.
Волнения наблюдались и в других воинских частях. В лейб-гвардии саперном батальоне на большом митинге рядовые приветствовали преображенцев громовым «ура». Солдаты 23-й артиллерийской бригады с 10 по 14 июня 1906 года собирались, чтобы продемонстрировать свою солидарность с нами. В лесу близ деревни Александровки ночами проходили собрания с участием воинов 37-й артиллерийской бригады. Об этом доносили министру внутренних дел Столыпину его подчиненные.
Днем 12 июня до нас дошел слух, что для усмирения непокорного батальона из Красносельских лагерей форсированным маршем идет карательный отряд, состоящий из пехоты, кавалерии, артиллерии. Я стал успокаивать товарищей:
— Бояться вам нечего: ведь прежде всего арестуют меня и Прыткова. А из-за нас двоих проливать кровь неблагоразумно.
Я предчувствовал, что нас непременно заберут. Слово, которое дал генерал Озеров, мне казалось ненадежным. Так оно и вышло.
Офицерам с большим трудом удавалось удержать солдат других подразделений от открытого выступления в поддержку нашей петиции. Ротные и батальонные командиры ультимативно заявили полковому начальству, что, если не будут арестованы Басин и Прытков, они не ручаются за спокойствие и порядок.
Гадон срочно обратился к Озерову с предложением:
— Развяжите связанное вами!
Вечером 12 июня к нам вновь прибыл генерал Озеров, и столовая опять превратилась в своеобразный зал для собрания. Преображенцы стояли плотной толпой и с тревогой ждали, что скажет им генерал на этот раз.
Озеров нахмурил брови и голосом, в котором теперь уже звучала сталь, произнес:
— За организацию волнений в батальоне, за крамольную агитацию приказываю унтер-офицера Прыткова арестовать!
Находившиеся в столовой колыхнулись и замерли. Появились конвойные, и Прокофия Прыткова повели. Он пытался было протестовать, но Озеров резко оборвал его:
— Молчать. Никаких разговоров! — Потом повернулся ко мне: — Рядовой Басин, ты нарушил слово, которое дал мне — вести себя тихо и не заниматься смутьянством.
И снова команда…
Не успел я оглянуться, как оказался под стражей.
Товарищи проводили Прыткова, потом меня сочувственными взглядами.
И вот я шагаю по вечернему Петергофу. Надвигалась белая ночь, смягчая очертания домов и деревьев. Воздух удивительно чист и прозрачен. Под ногами стелется плотно утрамбованная дорога. Передо мной маячит спина в серой шинели да поблескивает узкий штык. С боков тоже охрана, и еще двое сзади. Шагах в ста впереди пятеро пехотинцев сопровождают Прокофия Прыткова. Позади всех на лошади квартирмейстер полка капитан Вильчковский.
Конвойные — из 3-го батальона. Вид у них мрачный. Я слышу их прерывистое дыхание. Невольно в голову приходит мысль: «Рвануться в сторону, бежать!» Но потом ее сменяет другая: «Куда? Все равно найдут… Нет, лучше держаться достойно».
Нас доставили на гауптвахту Каспийского полка, находившуюся на окраине Петергофа, и поместили в одиночки. Расставаясь с Прокофием, мы крепко пожали друг другу руки:
— Прощай, брат! — сказал Прокофий.
— Держись! — подбодрил его я.
Как мне стало известно много позже, в тот же вечер в казармы нашего батальона заявились пьяные уланские офицеры.
— Где Басин и Прытков? — орали они, потрясая оружием.
Нет худа без добра. Арест спас нас от неминуемой расправы.
Ночь я провел почти без сна. Утром, услышав доносившийся с улицы приглушенный шум, подошел к окошку, стал на табуретку и прильнул к решетке.
На обширном плацу выстроились подразделения каспийцев. Николай II обходил их. Потом остановился посреди двора и что-то стал говорить. Из-за дальности я не слышал его слов. Когда он кончил, раздалось «ура!». Вверх полетели шапки.
«Ясно, — подумал я. — Царь приехал поднять «патриотический дух», убедиться в верности солдат».
День тянулся медленно.
В ночь на 14 июня меня и Прыткова перевели в арестантский вагон и под усиленным конвоем повезли. Куда — мы не знали. Поезд набирал скорость, и колеса все торопливее пересчитывали стыки рельсов. Стражи сосредоточенно курили махорку, поглядывая в окна. Там, в белесой полутьме мелькали луга и перелески. Офицер — начальник конвоя — боролся с дремотой.
Я тоже закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не приходил. Передо мной вставали лица товарищей, оставшихся в Петергофе. Подумалось: «Что-то будет теперь с ними?» Сам же над собой усмехнулся: «А с нами?.. С нами-то как обойдутся?»
В ту июньскую ночь мы с Прытковым были уверены, что нас везут на расправу. «Ну что ж, — думал я. — Не мы первые, не мы последние. За народную правду пострадало немало людей. Важно, что погибнем не зря…»
