Знак информационной продукции 12+ 1820-е годы. Уже ставший знаменитым на родине молодой английский поэт Джордж Гордон Байрон живет в Италии с возлюбленной и пишет одну из своих лучших поэм – «Дон Жуан». Но работа не приносит облегчения мятущейся душе поэта, лишенному бурной деятельности и высоких целей. И когда английский комитет, созданный для помощи восставшим грекам, предлагает Байрону поехать в Грецию, поэт с радостью соглашается. Он вкладывает собственные средства в подготовку экспедиции и снова полон энергии. Однако скоро выясняется, что восстание плохо подготовлено, и Байрон прилагает отчаянные усилия для объединения разрозненных групп восставших. В январе 1824 года он заболевает, но тем не менее принимает на себя командование греко-албанским отрядом, хотя дожить до победы ему уже не суждено…
– Per favore[1], – прошипел крепкий мужчина невысокого роста, приложив палец к губам. Его иссиня-черные волосы слегка посеребрил рассеянный лунный свет; глаза сияли, как два огромных черных алмаза. Алджернон видел такие камни, когда «гостил» в Марокко. Они обладали странной притягательной силой, а цвет их был прозрачным – подобного англичанин не встречал больше никогда. Но глаза крепыша имели именно алмазный оттенок, прозрачно-черный, словно на густую черную кляксу капнули немного воды…
«С юга, – предположил Алджи, еще раз окинув взглядом итальянца, – странно». И переключил внимание на второго соглядатая. У того были высокий рост и голубые глаза. Плотная, крупная фигура не позволяла ему устроиться в укрытии: свернуться в клубок по-змеиному, вытянуться гибкой пантерой или, на худой конец, сесть неподвижной статуей, как волк, которого во тьме выдадут наблюдательному охотнику лишь горящие зрачки. Нет, он ерзал, хрустя ветками, как русский медведь. Осталось встать на «задние лапы» и вразвалочку, открыто пойти к людям: «Вот он я, дурак!» Медведя Алджи наблюдал в Москве…
Англичанин неловко повернулся, и под мягкой подошвой сапога хрустнуло. Крепыш, обнажив большие желтые зубы, с явным презрением процедил:
– Santa Maria! This is not London dandy club, sir![2] – по-английски он говорил с большим акцентом, четко произнося все звуки. «Р» итальянец выговаривал скорее на русский лад – рыча, как злая собака, а вместо «сэр» произносил «сир». Глаза превратились из алмазов в агаты – камни темные, без намека на прозрачность.
– Scusa[3], – Алджернон поднял обе руки, будто собрался сдаваться в плен в знак полнейшего раскаяния. Ветки над головой предательски зашелестели. Изо рта итальянца изрыгнулось:
– Diavolissimo![4]
Со стороны дома раздался выстрел…
На руке болтался зонт, выполнявший попеременно то роль трости, то свои прямые обязанности, спасая хозяина от дождя. Солнечная погода не располагала к использованию зонта по назначению, а Джордж не имел никакого желания элегантно им поигрывать. Раздражение, накапливавшееся с самого утра, не исчезало. Море, обычно такое спокойное, отчего-то сердилось, опасно подбираясь к ногам. За спиной послышались шаги. Байрон вздрогнул. Показалось, что вот-вот, и холодная рука коснется шеи, сомкнет на ней тончайшие пальцы, начнет медленно душить. Раздастся липкий, животный смех, который умеют издавать привидения и сама смерть…
– Caro[5], – заговорила Тереза по-итальянски низким, приятным голосом.
Этот голос, звучавший мелодично и мягко, никогда не оставлял Джорджа равнодушным. И на сей раз, хотя Джордж не стал оборачиваться, теплая волна прокатилась от самого горла, через сердце, к желудку – он даже почувствовал легкий спазм, скрутивший мышцы. Вместо смертельного холода его окутал разогретый воздух.
– О чем ты задумался? – Тереза не знала английского, но Байрона подобный нюанс никогда не волновал: он свободно мог изъясняться на родном языке графини. – Вспоминаешь малышку Аллегру?
– Я никогда не смогу забыть ее. Однако смерть, настигающая человека, когда ему всего лишь пять лет, избавляет от огромного количества страданий… И от еще большего количества грехов. Пожалуй, дочери повезло. И сама знаешь, дорогая, если Господь так решил, надо набраться мужества подчиниться его воле.
Полуденное солнце в первой половине мая пекло нещадно. И Тереза, и Джордж, оба опрометчиво не надели шляп. Несмотря на легкий бриз, ощущение прохлады не приходило. Напряжение, не отпускавшее Джорджа с апреля, когда неожиданно из монастыря пришло известие о смерти дочери Аллегры, почему-то не ослабевало, а становилось сильнее день ото дня. Предчувствия, безосновательные, но оттого еще более гнетущие, изводили Байрона: в каждом невинно упавшем листочке, в каждой песне птицы, в каждом легком облачке он видел страшные, мрачные знаки…
– Andiamo[6], – позвала Тереза. – Ты не завтракал сегодня, а скоро час.
– И верно, – Джордж кивнул, стряхивая оцепенение, – пойдем, дорогая. Вели принести мне наверх вина и холодных закусок. Сейчас я не хочу ничего горячего.
Обычно после пробуждения он съедал сырой желток и выпивал чашку зеленого чая, но, пропустив завтрак и сразу отправившись к морю, Джордж чувствовал, что не против перекусить.
