В день его смерти шел дождь. Нет, не дождь, а ливень. Я помню, как думала, что Бог плачет вместе со мной. Помню, как считала Бога несправедливым, ведь я и так уже была несчастна и я не совершила ничего плохого.
На его похоронах я видела рыжеволосую женщину, которая стояла в нескольких могилах от нас, спрятав лицо за большими очками. Она смотрела на нас. И я не знала почему.
Теперь знаю.
Потом я вспомнила, как в нашей жизни появился Даррен, почти сразу после смерти отца. Все события того года казались размытыми. Двенадцать – плохой возраст для смерти родителя. Ты находишься на пороге гормональной революции, твое тело расцветает, невинность увядает, и все события кажутся слишком личными.
Сначала я охотно бросилась в объятия Даррена.
Мне было так невыносимо одиноко, и я жаждала любви, поэтому поглощала его внимание, словно воду в пустыне.
И Пэм нравилось наблюдать за нами. Впервые с момента моего рождения она смотрела на меня с улыбкой на лице. Конечно, это было лишь потому, что я успешно сыграла свою роль в ее плане по созданию второй семьи, но все же она выглядела счастливой.
А потом произошло это.
Это произошло.
Ко мне вернулось воспоминание, а вместе с ним и ужасное осознание того, как я сюда попала, на этот пляж, в такое время, преданная и лишенная всех когда-либо значимых отношений.
Та ночь.
Его спина.
То, как он закрыл дверь.
Запер ее.
Положил ключ на высокий шкаф, до которого я не могла дотянуться.
Развернулся и произнес, без каких-либо признаков шепелявости:
– Привет, Джесси.
Я упала, мои колени погрузились в песок, а руки пытались ухватиться за него, будто это были веревки, по которым я могла взобраться. Веревки, ведущие к целому воспоминанию, которое теперь стало таким отчетливым, таким ясным и таким реальным.
Меня не должно было там быть.
Но я была.
Я вспомнила бутылку водки, которую он поставил передо мной.
На ней изображена снежинка.
Пэм Картер всего лишь хотела, чтобы ее воспринимали серьезно.
Во всяком случае, именно это она мне говорила в те редкие моменты, когда признавала мое существование.
– У меня большой потенциал, – произнесла она, зажав между губами длинную сигарету и глядя на меня через зеркало заднего вида своей поганой машины. Ее некогда черные волосы теперь стали платиновыми, а темные отросшие корни указывали на отсутствие денег. – Знаешь, я ведь училась в колледже. И даже почти закончила его.
Когда папа умер, мне казалось, что мама испытала облегчение. Он умер самым глупым из всех возможных способов – упал и сломал шею. Ступеньки, ведущие в здание, где располагался его офис, были мокрыми. В последний день его жизни я сказала маме, что мне нужна новая обувь, и в ответ она сказала:
– У нас нет денег. У твоего отца появилась новая семья. Вторая. Возможно, к ним и уходит весь доход.
Я повернулась к папе и посмотрела на его растерянное выражение лица.
– Это правда?
Он не стал отрицать.
Затем очень спокойным тоном, который я позаимствовала у матери, произнесла:
– Я тебя ненавижу. Больше никогда не хочу тебя видеть.
Я до сих пор помнила тот момент, он стал моей печатью Каина[37].
Я не знала, когда именно Пэм познакомилась с Дарреном, но я хорошо запомнила момент, когда она впервые мне о нем рассказала. Это было больше похоже на объявление о королевской свадьбе. Пэм призналась, что влюбилась в мужчину и что он замечательный и заботливый. Она была уверена, что я тоже его полюблю.
Мы переехали в особняк Моргансена спустя четыре месяца после смерти отца, в тот же день, когда Пэм и Даррен поженились в мэрии Тодос-Сантоса. О моем отчиме мало что можно рассказать. Все, что он делал, он делал робко и аккуратно. Он казался безобидным и часто удивленно округлял глаза, когда с ним заводили разговор, как будто он сам не мог поверить, что достоин внимания. Я могла легко понять, почему он влюбился в Пэм. Она – актриса, которая прекрасно умела изображать нужные эмоции.
Она помогала ему чувствовать себя влиятельным и важным.
Даррен очень быстро и основательно принял на себя роль отца. Когда он узнал, что я люблю читать, то организовал целую библиотеку в своей гостиной. Он часто выбирался со мной на спонтанный шопинг и держал меня за руку.
Сначала меня раздражала его шепелявость. Потом она даже начала мне нравиться.
Он активно пытался вовлечь меня в разговор каждый раз, когда мы садились за обеденный стол. Когда я озвучивала свое желание навестить могилу отца и Пэм закатывала глаза, Даррен всегда оказывался рядом, чтобы сказать, что это прекрасная идея. Он даже покупал мне «КитКат», который я оставляла на надгробии отца, в память о всех тех батончиках, что мы делили каждое утро на остановке, пока ждали автобусы – в школу и на работу.
