Гарик только вышел из больницы. Он ходил на концерт хардкорной группы. На выходе, по оконачнии мероприятия, ребят поджидали фашисты. Они, как ни трудно догадаться, хотели встретить антифашистов, но почему-то шесть ударов ножа в пузо поймал Гарик, который никакого отношения ни к тем, ни к другим не имеет.
Во дворе уже зажглись фонари, дождь красиво рябил на желтом конусе света, мы остались стоять у входа в подъезд, под козырьком. Я достал пачку, Штакет жестом попросил поделиться. Мы закурили.
-- Штакет, а ты так и не пошел никуда учиться?
-- Неа... Год погулять решил.
-- Везет.
Штакет утробно гыкнул и расплылся в широкой улыбке, даже если он полноценно не смеялся, то обязательно выдавливал откуда-то из глубины себя смешок.
-- Но, со следующего года обязательно собираюсь!
-- А куда?
-- Пока не определился, на что-нибудь творческое.
Иван вскоре вышел, и мы, натянув капюшоны и затарившись пивом в палатке, пошли к остановке. Сначала ехали в троллейбусе, что-то обсуждали, Штакет нюхал, потом нырнули в метро, что-то обсуждали, Штакет нюхал... Мне казалось, что запасы его неистощимы. Он нюхал часто. Но видимо мало. Наверняка именно для этих целей, он и пересыпал зелье в маленькую, диаметром меньше ноздри, склянку с пробкой.
На Новослободской, прямо на трамвайных путях нас ждали человек пятнадцать. Кого-то из них мы знали, кого-то нет, но, какая разница? Из этой толпы Бунин сразу выудил зорким глазом Гарика. И тут же, при всех, потребовал предъявить боевые шрамы.
-- Да у меня там бинты.
-- Эх, какая досада, -- расстроился Бунин.
Клуб стоял в пятнадцати минутах ходьбы от станции, на тех же самых трамвайных путях. Весело и шумно, мы, наконец, добрались до заветного подвала. Внутри даже ремонта не делали. Просто поставили где бильярд, где бар, а где низенькую сцену, благо места хватало -- я насчитал семь комнат. Сборный концерт был в разгаре -- играли какие-то модники, бестолково, но громко -- на танцполе слэмилось несколько парней и девчонка.
Мы прошли в отдельный зал, для групп, как я понял. Там стояло несколько деревянных грубых столов, с такими же лавками и все. Больше не было ничего. Компенсация за гримерку. Мы заказали на всех еще пива. Штакет высыпал немного порошка на стол.
-- Штакет, ну не здесь, -- Гарику не понравилась детская непосредственность наркомана.
-- Лан, пойду в другое место.
Количество алкоголя в моей крови достигло уровня, когда забота о будущем, а конкретно о проверке на наркотики просто перестает существовать, есть только текущий момент, которым нужно насладиться. Я проследовал за Штакетом.
Он заметил меня, когда открывал кабинку туалета.
-- У тебя там еще осталось? -- поинтересовался я.
-- Решился? -- Штакет снова улыбнулся, -- для тебя найдется.
Мы закрыли за собой деревянную дверь, изуродованную свастиками и прочей чепухой. Штакет высыпал на крышку бачка унитаза остатки из колбы. И разделил карточкой на две равные горки. Он в сотый раз свернул трубочкой купюру и протянул ее мне. У меня не получилось осилить всю свою порцию. Штакет мне помог. И мы вышли к сцене.
Вокруг парня из нашей компании собралась толпа. Он с какими-то непонятными целями толкнул здоровяка, которые был выше его на голову и шире в плечах раза в два. Здоровяку это не понравилось.
-- Да ладно те, -- вступил я в разговор с амбалом, так как чувствовал прилив сил, душевный подъем и улучшение ораторских навыков, -- ты больше его в два раза, он пьяный и ничего не соображает, забей.
-- А хули он толкается? -- парировал амбал, впрочем без агрессии.
-- Извинись перед ним, -- повернулся я к небольшому но отчаянному парню. Он ничего не ответил, просто потому, что не мог связать двух слов и слабо понимал, где находится и чем занимается.
-- Он не в себе, -- снова обратился я к амбалу, -- в конце концов, это ж слэм. Забей. Что нам, русским, делить. Лучше хачей пиздошить. Ты же правый?
-- Да.
-- И чо, гоняешь хачей?
-- Ага. Месяц назад мы вдвоем с корешем на четверых здоровенных прыгнули. Получили, конечно...
Он, ясное дело, врал, но конфликт был исчерпан.
9.
Солнце уже начало пробиваться сквозь сплошные серые тучи, асфальт подсыхал понемногу, зима подходила к концу, напоминая о себе невысокими и почерневшими горками снега на лысых газонах. Одурманенные молодостью, солнечными лучами и предвкушением теплого лета, девчонки и парни выскакивали из своих берлог и стряхивали с себя зимнюю спячку навстречу наступающей, полной красок и впечатлений, весне.
Каждый хочет и имеет право на счастье. Беда в том, что у меня никак не выходило представить себе в чем и как оно воплотиться. У меня не получалось его визуализировать, когда я думал о своем месте под солнцем, фантазия рисовала абстракции. Я загнал свою трагедию куда-то глубоко в сердце, и она, всей своей тяжестью, лишила меня способности радоваться хоть чему-то.
