– Счастлив это слышать, – с огромным облегчением, торопливо и тихо проговорил священник и откинулся на спинку кресла. – Ваше сообщение обрадовало меня больше, нежели любое из напечатанных в «Таймс». Признаюсь, я шел к вам с нелегкой душой.
– Благодарю, – сердечно отозвался Лидгейт. – Сейчас, когда развеялись тревоги, мне особенно приятна ваша доброта. Я был очень огорчен, не скрою. Боюсь, я еще долго буду чувствовать боль, – добавил он с невеселой улыбкой. – Но тиски разжались, я могу передохнуть.
Мистер Фербратер, помолчав, участливо сказал:
– Позвольте вам задать один вопрос, дорогой мой. Простите, если я позволю себе излишнюю вольность.
– Я уверен, что в вашем вопросе не будет ничего оскорбительного.
– В таком случае… я задаю этот вопрос, чтобы окончательно успокоиться. Вы ведь не… надеюсь, вы не обременили себя взамен старых – новым долгом, который может оказаться более неприятным, чем прежние?
– Нет, – ответил Лидгейт, слегка покраснев. – Я не вижу причин скрывать, поскольку эти деньги одолжил мне Булстрод. Он предложил мне в долг значительную сумму – тысячу фунтов и в ближайшее время не потребует ее возврата.
– Что ж, он поступил великодушно, – сказал мистер Фербратер, чувствуя себя обязанным с похвалою отозваться о банкире, хотя тот и был ему неприятен. Он всегда предупреждал Лидгейта, чтобы тот не принимал обязывающих к благодарности одолжений банкира, но сейчас даже помнить об этом казалось неделикатным, и он торопливо добавил:
– Вполне естественно, что Булстрод озабочен вашими делами. Ведь сотрудничество с ним не увеличило, а сократило ваш доход. Рад, что он поступил так порядочно.
Лидгейт смутился. Доброжелательное замечание священника оживило и сделало еще острей смутно тревожившее его подозрение, что доброжелательность Булстрода, которая так неожиданно пришла на смену ледяному безразличию, порождена корыстными мотивами. Но он не высказал своих подозрений вслух. Не стал рассказывать, каким образом был сделан заем, хотя припомнил сейчас все до мельчайших подробностей, а заодно и обстоятельство, о котором промолчал деликатный мистер Фербратер: еще совсем недавно Лидгейт решительно избегал личной зависимости от банкира.
Вместо этого Лидгейт заговорил о том, как экономно собирается впредь вести хозяйство и как совсем иначе смотрит теперь на житейские дела.
– Я заведу приемную, – сказал он. – Признаюсь, в этом отношении я допустил ошибку. Если согласится Розамонда, я возьму ученика. Такие занятия мне не по душе, но если врач относится к ним добросовестно, он не уронит себя. Жизнь задала мне в начале пути жестокую таску, так что легкие щелчки я без труда перенесу.
Бедняга Лидгейт! Нечаянно оброненное им «если согласится Розамонда» красноречиво свидетельствовало о его подневольном положении. Однако мистер Фербратер, загоревшись той же надеждой, что и Лидгейт, и не зная о нем ничего, могущего внушить печальные предчувствия, принес ему самые сердечные поздравления и ушел.
…В «Виноградной грозди» это было, где вы любите посиживать, верно, сударь?
Оно так. Потому что комната эта просторная и зимой теплая.
Вот-вот. Тут вся правда наружу и выйдет.
