Розамонда принесла Лидгейту чашку чаю, он отшвырнул газету и сказал Уиллу, который поднялся и подошел к столу:
– Вы напрасно так превозносите Брука в статье по поводу реформы, Ладислав. «Рупор» после этого станет чернить его еще ретивее.
– Неважно. Те, кто читают «Пионер», не читают «Рупор», – сказал Уилл, отхлебывая чай и расхаживая по комнате. – Вы думаете, кто-нибудь читает газеты с целью обратиться в истинную веру? Будь это так, мы заварили бы такую кашу, что никто не знал бы, на чьей он стороне.
– Фербратер не верит, что Брук может быть избран. Все, кто его сейчас поддерживает, в решающую минуту выдвинут другого кандидата.
– Попытка не пытка. Ведь хорошо, когда в парламенте есть местный представитель.
– Почему? – спросил Лидгейт, имевший привычку резким тоном задавать этот неприятный вопрос.
– Они удачнее представляют местную тупость, – со смехом ответил Уилл и тряхнул кудрями. – А дома стараются не ударить в грязь лицом. Брук малый неплохой, но если бы он так не рвался в парламент, он не стал бы себя утруждать заботами об арендаторах в своем поместье.
– Брук не годится в общественные деятели, – твердо и решительно заявил Лидгейт. – Всякий, кто в него поверит, разочаруется; вот вам пример – наша больница. Правда, там Булстрод взял все на себя и полностью руководит Бруком.
– Нам еще следует условиться, что понимать под общественным деятелем, – заметил Уилл. – В данном случае Брук подходящая фигура: когда люди пришли к твердому решению, как, скажем, сейчас, им неважно, каков их избранник, – им нужен голос.
– Все вы, авторы политических статей, таковы – превозносите какое-нибудь средство в качестве панацеи от всех недугов и превозносите людей, которые олицетворяют именно этот нуждающийся в исцелении недуг.
– А почему бы нет? Сами того не ведая, эти люди помогут нам стереть их с лица земли, – сказал Уилл, умевший приводить экспромтом доводы, если собеседник застигал его врасплох.
– Недостаточный повод для того, чтобы внушать мистическую веру в целебность какого-то средства, заставляя проглатывать его целиком, и направлять в парламент марионеток, способных лишь голосовать. Вы сторонник оздоровления общества, но существует ли что-нибудь вредоноснее идеи, будто общество можно оздоровить при помощи политических махинаций?
– Все это прекрасно, дорогой мой. Но исцеление ведь нужно с чего-то начинать, и согласитесь, что из тысячи причин, способствующих унижению народа, нельзя устранить ни единой, пока не проведена эта пресловутая реформа. Послушайте, что сказал на днях Стенли[16]: «Вот уж сколько времени парламент судачит по поводу каких-то пустяковых взяток, выясняет, действительно ли тот или иной получил гинею, тогда как каждый знает, что все места в палатах проданы оптом». Ждать, когда в политиканах пробудится мудрость и сознание – как бы не так! Когда целый класс общества осознает, что по отношению к нему допущена несправедливость, то в такое сознание можно поверить, а самая действенная мудрость – это мудрость выношенных притязаний. Кто обижен – вот что интересует меня. Я поддерживаю того, кто защищает обиженных, я не поддерживаю добродетельного защитника зла.
– Эти общие рассуждения по частному поводу – отвлеченное решение вопросов, Ладислав. Когда я говорю, что даю больным нужные им лекарства, из этого совсем не следует, что я дам опиум именно этому больному подагрой.
– Да, но наш вопрос не отвлеченный, – нужно ли бездействовать, пока мы не найдем безупречного соратника. Вы станете руководствоваться такими соображениями? Если один человек намерен помочь вам произвести реформу в медицине, а другой намерен помешать, станете вы допытываться, у кого из них лучшие побуждения или даже кто из них умней?
– Э-э, конечно, – сказал Лидгейт, припертый к стенке доводом, к которому часто прибегал сам, – если мы будем привередливы, выбирая соратников, то не сдвинемся с места. Даже если самое дурное, что думают у нас в городе по поводу Булстрода, справедливо, не менее справедливо и то, что он хочет и может произвести необходимые преобразования в делах, для меня самых близких и важных… но это единственная почва, на которой я с ним сотрудничаю, – довольно надменно добавил Лидгейт, памятуя высказывания мистера Фербратера. – Меня с ним больше ничто не связывает; его личные достоинства я не намерен превозносить: у нас чисто деловые отношения.
– А я, по-вашему, превозношу Брука из личных соображений? – вспыхнув, сказал Уилл Ладислав и резко повернулся к Лидгейту. Уилл впервые на него обиделся – главным образом, возможно, потому, что ему нежелательно было бы обсуждать подробно причины своего сближения с мистером Бруком.
– Да вовсе нет, – сказал Лидгейт. – Я просто объяснял свои собственные поступки. Я имел в виду, что, преследуя определенную цель, можно сотрудничать с людьми, чьи побуждения и принципы сомнительны, если ты полностью уверен в своей личной независимости и не преследуешь корыстных целей… работаешь не ради места или денег.
