– Мне было не совсем удобно в лежачем положении. Я немного посижу.
Доротея подбросила в камин дров, закуталась в шаль и сказала:
– Хотите, я вам почитаю?
– Буду очень вам признателен, Доротея, – немного мягче, чем обычно, ответил мистер Кейсобон. – Мне совершенно не хочется спать: удивительно ясная голова.
– Я боюсь, как бы вам не повредило возбуждение, – сказала Доротея, вспомнив предостережения Лидгейта.
– Я не ощущаю чрезмерного возбуждения. Мне думается легко.
Доротея не решилась спорить дальше и в течение часа, а то и больше, читала оглавление по той же системе, как вечером, только несколько быстрей.
Мистер Кейсобон, чья мысль работала теперь очень живо, определял, казалось, уже по нескольким вступительным словам все последующее и говорил: «Достаточно, отметьте это», или: «Переходите к следующему заголовку… я опускаю второе отступление о Крите». Доротею поражало, как его мысль с быстротою птицы облетает пределы, по которым ползала в течение долгих лет. Наконец он произнес:
– Теперь закройте книгу, дорогая. Возобновим работу завтра. Я слишком задержался с ней и буду рад завершить ее поскорее. Но вы заметили, что принцип, по которому я произвожу подбор, заключается в том, чтобы снабжать каждый из перечисленных в предисловии тезисов соразмерным комментарием, как мы наметили сейчас. Вы это ясно поняли, Доротея?
– Да, – сказала Доротея, голос которой слегка дрожал. У нее ныло сердце.
– А теперь, пожалуй, я могу немного отдохнуть, – сказал мистер Кейсобон.
Он лег и попросил ее погасить свечи. Когда Доротея легла тоже и темную комнату освещал только тускло мерцавший камин, он сказал:
– Прежде чем уснуть, я обращусь к вам с просьбой, Доротея.
– В чем она состоит? – спросила она, похолодев от ужаса.
– Она состоит в том, чтобы вы, как следует подумав, сообщили, согласны ли вы в случае моей смерти исполнить мою волю: будете ли вы избегать поступков, нежелательных мне, и стремиться к осуществлению желаемого мною.
Доротея не удивилась – существовало много обстоятельств, дававших ей основание предполагать, что муж готовит для нее какие-то новые узы. Она не ответила сразу.
– Вы отказываетесь? – спросил мистер Кейсобон, и в его голосе прозвучала горечь.
– Нет, я не отказываюсь, – ясным голосом сказала Доротея, чувствуя, как крепнет в ней желание свободно располагать собой, – но это как-то слишком уж торжественно… по-моему, так делать нельзя – давать обещание, не зная, на что оно меня обрекает. То, что мне подскажет чувство, я выполню и без обещаний.
– Но вы будете при этом полагаться на ваше собственное суждение, я же прошу вас подчиниться моему. Вы отказываете мне?
– Нет, мой милый, нет, – умоляюще произнесла Доротея, терзаемая противоречивыми опасениями. – Но вы дадите мне немного времени на размышление? Всей душой стремлюсь я сделать то, что успокоит вас, и все же я не могу так внезапно давать ручательств, тем более ручательств в чем-то мне неизвестном.
– Вы, стало быть, сомневаетесь в благородстве моих желаний?
– Отложим этот разговор до завтра, – умоляюще сказала Доротея.
– Ну что ж, до завтра, – сказал мистер Кейсобон.
