И тут же подлетела казара. Свистящие взмахи, которые вгоняли клинки на 20–30 см в тела… К телеге, где на деньгах сидел отец, подлетел казак с ещё старой мадьярской саблей с расширяющимся к концу клинком, комиссар еще раньше от недосыпа наглухо вырубился и спал на этих же деньгах. Казак широченным ударом буквально перерубил его пополам, следующий удар предназначался отцу, но лошадь почему-то вздернулась, и сабля лишь слегка скользнула по черепу, ровно посередине головы — с темени ко лбу.
Это спасло, отец потерял сознание, а кровь создала иллюзию смертельной раны. По станице уже вылавливали и сгоняли на площадь перед церковью и школой пленных. Кто-то перевязал отца, и он шел в толпе таких же, как он, неудачников.
Они все стояли, ожидая чего-то, когда с боковой улицы на легких рысях вылетела с матом группа всадников, гоня кого-то меж коней нагайками. Один из всадников вылетел вперед, кто-то из группки командиров крикнул: «Видал эту сволочь? Он Семена подстрелил!» Какие-то крики и команда: «В капусту его!..» Человек, видно, знал, что к чему, и с утробным воплем он кинулся на кого-то в надежде на быструю смерть, но не дали…
«А чем поддержать-то?» Вопрос… «Тащи оглоблю!»
А тем временем человека связали по стойке смирно. Когда притащили оглоблю, ее использовали как удочку: задний держал конец, середину положили на плечо крепкого казака, а на конце уже была привязана петля. Но за шею нельзя — человек, повиснув на шее, потеряет сознание — весь «цимес» насмарку. «Тащи штык!» — и штык вогнали в щеку с одной стороны, проткнув ее насквозь, и за него вокруг головы зацепили петлю «удочки».
Тот, кому кричали о каком-то Семене, выхватил шашку и подал знак рукой кому-то, кто встал уже слева сзади, и начали четко и резко-легко пластовать живого человека «в капусту»… После уже на паперть вышел с попом какой-то старик-казак и двинул речугу, в конце которой, как после рассказали отцу, всех приговорили к «суду народа». В переводе на русский, намечалось изуверское шоу, вроде оргии садистов.
Пленников загнали в амбар. Но кто-то не хотел ждать, и раза два пьяное казачьё выводило по три-четыре жертвы. После чего слышались жуткие животные вопли. Отец видел, как те, кто были не шибко религиозные, сбивались в кучки и из того, что было (у босых и раздетых), делали что-то похожее на веревки и помогали друг другу вздернуться на случайно оказавшемся выступающем из стены каком-то бруске. Это была какая-то жуткая очередь. Кто-то садился на корточки, на него забирался «счастливчик» и нижнему: «Уходь штоль». Тот откатывался, и все молча ждали, когда человек переставал дергаться. Кстати, знаете ли вы, что когда человек вешается, у него расслабляются кишечник и мочевой пузырь?..
А после ведь надо было снять тело, а это без скамейки сделать было непросто, но утро-то близко… Хотя большинство усталых, раненых, избитых (а уж вытянуть нагайкой пленного — за милую душу) пассивно ждали.
Случилось как в кино, хотя таких эпизодов было много, — ночной прорыв своих. Когда на околице начались плотная пальба и гроханье гранат, станица поняла, что почём, и кто мог сбежал. Но не все, конечно, «большая часть», как во все времена и в любом месте, чувствует себя нейтральной, хотя на ней-то и отыгрываются «радикалы». И всё бы обошлось, если бы не «развлечения» казачьи. Людям загоняли оглобли в задний проход, четвертовали, кастрировали, сдирали кожу… Вырванные глаза, обрезанные уши, обгорелые ноги, прибитые к бревну над костром (как казнили женщин, я промолчу).
Командир, старший друг отца, ворвался в амбар и вывел его на улицу, на площадь, куда уже сгоняли казачьё. И горе было тому, в ком узнавали палачей. Вывели старого (в авторитете) казака, чей сын, оказывается, перерубил комиссара и полоснул по голове отца. Тому дали под дых и, когда он осел, за волосы дернув, поставили на четвереньки. Отцу дали шашку: «Мсти, Жорка!» Отец рубанул по шее, но только надрубил мышцы: слабость и рана — не стимулятор.
Командир свистнул саблей, и голова хлюпнулась вниз раньше тела….
Уже после, когда в конце Гражданской войны полк отца перебросили на Туркестанский фронт, отец видел ряды посаженных на колы и слышал хриплые жуткие вопли: «Добейте!! Добейте!!!»…
К басмачам в плен не сдавались, но и в плен их не брали. Кстати, чурок тогда чурками не называли. Их звали «зверьё» — не за природную тупость азиатов, а за садизм.
Вернемся к мифу о
Сразу же оговорюсь, что лютая ненависть классовых непримиримых врагов находила выход в насилии и жестокости, но кто был первый? Или скажем так, что такое вообще террор? И почему «красный»? И есть ли вообще какие-то объективные свидетельства современников, кому можно доверять? Или события в истории страны, которые можно было бы как-то обобщить и подвести под определение «террор», не забывая при этом, что этот термин не должен быть эмоционально окрашен в зависимости от политической позиции и, главное, дублировать другие определения, скажем, месть, ненависть, садизм…
