Поведение. Признавались они все, но каждый на свой собственный манер: один с циничной интонацией, другой бодро и ретиво, как солдат, третий внутренне сопротивляясь, прибегая к увёрткам, четвёртый — как раскаивающийся ученик, пятый поучая. Но тон, выражение лиц, жесты у всех были правдивы.
Пятаков. Я никогда не забуду, как Георгий Пятаков, господин среднего роста, средних лет, с небольшой лысиной и трясущейся в такт речи рыжеватой острой бородой, стоял перед микрофоном и как он говорил — будто читал лекцию. Спокойно и старательно он повествовал о том, как он вредил в вверенной ему промышленности. Он объяснял, указывал вытянутым пальцем, напоминая преподавателя высшей школы, историка, выступающего с докладом о жизни и деяниях давно умершего человека по имени Пятаков и стремящегося разъяснить все обстоятельства до мельчайших подробностей, охваченный одним желанием, чтобы слушатели и студенты всё правильно поняли и усвоили.
Радек. Писателя Карла Радека я также вряд ли когда-нибудь забуду. Я не забуду, ни как он там сидел в своём коричневом пиджаке, ни его безобразное худое лицо, обрамлённое каштановой старомодной бородой, ни как он поглядывал в публику, большая часть которой была ему знакома, или на других обвиняемых, часто усмехаясь, очень хладнокровный, зачастую намеренно ироничный. Не забуду, как он при входе клал руку тому или другому из обвиняемых на плечо лёгким, даже нежным жестом, ни как он, выступая, немного позировал, слегка посмеиваясь над остальными обвиняемыми, показывая своё превосходство актёра, — надменный, скептичный, ловкий, литературно образованный.
Хорошо помню, как он, внезапно оттолкнув Пятакова от микрофона, сам встал на его место. То он ударял газетой о барьер, то брал стакан чая, бросал в него кружок лимона, помешивал ложечкой и, рассказывая о чудовищных делах, пил чай мелкими глотками.
Однако, совершенно не рисуясь, он произнёс своё заключительное слово, в котором он объяснял, почему он признался, и это заявление, несмотря на его непринуждённость и на прекрасно отделанную формулировку, прозвучало трогательно, как откровение человека, вершащего великое действие. Самым страшным и трудно объяснимым был жест, с которым Радек после конца последнего заседания покинул зал суда. Это было под утро, в четыре часа, и все — судьи, обвиняемые, слушатели сильно устали. Из семнадцати обвиняемых тринадцать — среди них близкие друзья Радека — были приговорены к смерти. Радек и трое других — только к заключению.
Судья зачитал приговор, мы все — обвиняемые и присутствующие — выслушали его стоя, не двигаясь, в глубоком молчании. После прочтения приговора судьи немедленно удалились. Показались солдаты; они вначале подошли к четверым, не приговорённым к смерти. Один из солдат положил Радеку руку на плечо, по-видимому, предлагая ему следовать за собой. И Радек пошёл. Он обернулся, приветственно поднял руку, почти незаметно пожал плечами, кивнул остальным приговорённым к смерти, своим друзьям, и улыбнулся. Да, он улыбнулся.
Остальные. Трудно также забыть подробный тягостный рассказ инженера Строилова о том, как он попал в троцкистскую организацию, как он бился, стремясь выйти из неё, и как троцкисты, пользуясь его провинностью в прошлом, крепко его держали, не выпуская до конца из своих сетей.
Незабываем ещё тот еврейский сапожник с бородой раввина — Дробнис, который особенно выделился в гражданскую войну. После шестилетнего заключения в царской тюрьме, трижды приговорённый белогвардейцами к расстрелу, он каким-то чудом спасался, и теперь, стоя здесь, перед судом, путался и запинался, стремясь как-нибудь вывернуться, так как он был вынужден признаться в том, что взрывы, которые он организовал, причинили не только материальные убытки, но и повлекли за собой, как он и добивался, гибель многих рабочих.
Потрясающее впечатление произвёл инженер Норкин, который в своём последнем слове выкрикнул проклятие Троцкому. Бледный от ярости и волнения, он должен был немедленно покинуть зал, так ему сделалось дурно. Впрочем, за время процесса это был первый и единственный случай, когда либо кто-то закричал. Все говорили спокойно, без пафоса, не повышая голоса.
Почему они не защищаются. Своё нежелание поверить в достоверность обвинения сомневающиеся обосновывают, помимо вышеприведённых возражений, тем, что поведение обвиняемых психологически не объяснимо. Почему обвиняемые, спрашивают эти скептики, вместо того чтобы отпираться, наоборот, стараются превзойти друг друга в признаниях. И в каких признаниях! Они сами себя рисуют грязными подлыми преступниками.
Почему они не защищаются, как делают это обычно все обвиняемые перед судом? Почему, когда они даже изобличены, они не пытаются привести в своё оправдание смягчающие обстоятельства, а наоборот, всё больше отягчают своё положение?
Почему, раз они верят в теории Троцкого, они, эти революционеры и идеологи, не выступают открыто на стороне своего вождя и его теорий?
