Кроме того, в книге Ранка и Захса есть еще один очень принципиальный момент, сближающий ее авторов с Юнгом: здесь нет того буквального сексуального аллегоризма, который был характерен для Фрейда. Вместо однозначной аллегории появляется более гибкий инструмент Смысловыражения — символ, диапазон которого простирается от прозрачной двусмысленности (например, в остроте) до полной неясности в сновидении и неврозе. “Между этими крайними отношениями сознания к символу, — читаем в Значении психоанализа, — заключен ряд, так сказать, полноценных символизаций, каковы — религия, миф и искусство; с одной стороны, они дают возможность разумного изображения и понимания, с другой — не лишены и глубокого бессознательного смысла”. С позиций ортодоксального фрейдизма такая расстановка акцентов (вплоть до полной неясности в сновидении и неврозе) более чем неожиданна. Неожиданно и признание о том, что в случае мифа также не следует расчитывать на мгновенную дешифровку с помощью универсального ключа-алгоритма — фрейдовского эдипова комплекса. “Мы признаем, — пишут авторы, — что нескрываемая наивность греческой сказки об Эдипе, допускающая непосредственное применение к нему нашего метода, представляет собой исключительный случай” Разумеется, масштабы этой “деаллегоризации” не стоит преувеличивать, ибо признав существование символизма, Ранк и Захс, в отличие от Юнга, не признали его подлинной ценности. Создание символов рассматривается ими как событие, имеющее регрессивное значение, как понижение мышления до образной ступени, возникающее вследствие невозможности сознательной адаптации к реальным событиям (см.: Значение психоанализа).
