Если спросить наивного слушателя о смысле этой сказки, то он без промедления увидит в благородной, готовой на всяческие жертвы братской любви ясную тенденцию рассказа. Но и он не может не заметить, что этот главный мотив переплетается с целым рядом приключений, более или менее слабо связанных с основной тенденцией, что, далее, простая мораль истории обставлена очень сложным аппаратом, и что, наконец, сквозь мораль часто прорываются далеко не этичные мотивы. Некоторые из этих особенностей — черты чудесного, повторение отдельных деталей, сплетение различных мотивов и т.д. — могут быть ничего не значащим результатом той страсти к сочинительству, которая, без сомнения, играла известную роль в развитии сказочного материала; остается все же ряд типичных основных мотивов, идущих из мифического времени, когда рассказ достаточно часто имел совсем другой смысл и тенденцию, для нас совершенно чуждую. Сказка в ее теперешнем виде не является чем-то первоначальным, но вместе с тем, и не единообразным; она не может быть, поэтому, разъяснена сразу во всей своей целостности, не может быть строка за строкой сведена к бессознательному смыслу, она неизбежно приобрела ту форму, в которой мы ее получили, и если мы проследим ход ее развития, то скорее всего узнаем, в чем собственно ее значение и причина тех изменений, которым она подвергалась в течение времени. В силу этой сложности переданного нам мифического образа, мы можем предпринять
В данной сказке легко отделить помещенный в центре рассказ — освобождение предназначенной в жертву чудовищу девушки и женитьбу на ней ее смелого спасителя
