Возникший между эдуями и секванами раздор привел Цезаря во враждебное соприкосновение и с германцами. Секваны призвали себе на помощь Ариовиста, вождя одного германского племени. За эдуев вступился Цезарь, так как интересы Рима не могли терпеть поселения вблизи римской территории столь воинственных племен, какими были германцы. Сначала Цезарь предложил Ариовисту съехаться с ним, чтобы мирным путем уладить спорные вопросы. Но Ариовист с гордостью ответил: «Если Цезарю что-нибудь от меня нужно, пусть он сам придет ко мне». Второе посольство Цезаря потребовало выдачи заложников, которых Ариовист взял от эдуев, и обещания, что он не допустит дальнейших вторжений германцев в Галлию.
На это Ариовист возразил, что по праву победы он привык обращаться с побежденными совершенно так же, как и римляне обращаются с побежденными ими народами: эдуи обязаны платить ему дань, и он не намерен выдать заложников. Когда же Цезарь угрожающим тоном уведомил его, что он заступится за эдуев, Ариовист ответил, что до сих пор еще ни один враг не вступал с ним в битву без того, чтобы самому не быть разбитым. Если Цезарь желает, то может сам прийти к нему и тогда он узнает, как сражаются непобедимые германцы, которые уже 14 лет не ночевали под крышей. Теперь Цезарю нельзя было терять времени, и он усиленным маршем выступил к Безонциону (Безансон).
Во время остановки на несколько дней для приведения в порядок продовольствия римляне собрали от галлов и купцов сведения о неприятеле. Все говорили об исполинском росте германцев, их баснословной храбрости, их военной опытности; часто встречаясь с германцами, они не могли выдержать их грозного выражения лица. Эти сведения навели страх на все войско; всеми овладело лихорадочное волнение. Страх прежде всего распространился между военными трибунами, префектами и другими лицами, которые, не имея достаточных познаний в военном деле, последовали за Цезарем лишь из одной привязанности к нему. Они явились к Цезарю и под разными предлогами настоятельно требовали своего увольнения. Немногие оставшиеся сидели в своих палатках, оплакивали свою судьбу и рассуждали об общей опасности. Во всем стане писались завещания. Это проявление страха распространилось и на старых солдат, на центурионов и начальников конницы. Они, не желая, чтобы лично их считали трусами, говорили, что боятся не врага, а затруднительных проходов в обширных лесах, отделявших римлян от Ариовиста. Некоторые доказывали Цезарю, что солдаты из страха выйдут из повиновения и не пойдут по приказу вперед.
Узнав об этом, Цезарь собрал общий военный совет, пригласил на него всех центурионов и сделал им выговор за то, что они сочли возможным обсуждать и критиковать цели и средства похода. Далее он сказал, что твердо уверен в нежеланий Ариовиста лишиться благоволения римлян. Но если бы Ариовист в пылу слепой страсти и начал войну, то чего же им бояться? Ведь этот враг уже хорошо известен римлянам во времена их отцов, когда Марий разбил кимвров и тевтонов. В заключение Цезарь объявил, что даже в том случае, когда никто не пойдет за ним, он все-таки выступит в поход с одним Десятым легионом, воины которого отныне будут его телохранителями.
Этой речью Цезарь поднял дух своего войска — все прониклись мужеством и военной отвагой. Десятый легион через своих военных трибунов прислал Цезарю благодарность за то, что он отличил его.
Затем и остальные легионы старались оправдаться и уверить в том, что они никогда не выказывали ни нерешительности, ни страха.
Прежде чем начать военные действия, Ариовист предложил свидание. Цезарь согласился. Но это свидание не привело ни к чему, так как Цезарь не выразил своего согласия на предложение Ариовиста оставить германцам северную часть Галлии. К тому же германские всадники вероломно напали на римских во время этого свидания, и переговоры были прекращены навсегда. Ариовист не вступал в решительную борьбу, так как ему было предсказано, что нельзя совершать сражения раньше наступления новолуния. Но Цезарь, своими налетами так раздразнил германцев, что те в гневе вышли из лагеря и вступили в битву. Ариовист потерпел полное поражение и едва сам успел спастись, переплыв на челноке через Рейн; вскоре после этого он умер от полученных ран.
