Отец Бургоа очень подробно описывает церемонию такого рода, которая попала в поле его зрения в 1652 году в деревне сапотеков Сан-Франциско-де-Кахонос. Во время своей инспекционной поездки он встретил старого местного касика, или вождя, с очень изысканными манерами и величавой осанкой, который одевался в дорогие одежды по испанской моде и к которому индейцы относились с величайшим почтением. Этот человек пришел к священнику, чтобы доложить, как продвигаются дела в духовной и мирской жизни его деревни. Бургоа оценил его учтивость и замечательное владение испанским языком, но по определенным признакам, искать которые научил его долгий опыт, понял, что этот человек — язычник. Он поделился своими подозрениями с приходским священником, но был встречен такими уверениями в крепости его веры, что поверил, что на этот раз ошибся. Однако вскоре после этого странствующий испанец увидел того вождя в укромном месте в горах за осуществлением идолопоклоннических ритуалов. Он позвал двух монахов, которые пошли вместе с ним на то место, где касика видели за исполнением языческих обрядов. На алтаре они нашли «перья разных цветов, обрызганные кровью, которые индейцы берут у себя из вен под языком и за ушами, ложки для ладана и остатки камеди; а посередине стоял ужасный каменный идол, который был богом, и ему они делали эти жертвоприношения во искупление своих грехов, в то время как они исповедались нечестивым жрецам и так сбрасывали с себя свои грехи: из прочной травы, специально собранной для этой цели, они сплели нечто вроде подноса и, бросая его перед жрецом, говорили, что пришли просить милости у своего бога и прощения за грехи, которые совершили в течение этого года и принесли их с собой, аккуратно перечисленные. Затем они вытягивали из ткани пары тонких нитей, сделанных из сухой кукурузной шелухи, и связывали их по две посередине узелком, что символизировало их грехи. Они клали эти нити на подносы из травы и протыкали над ними себе вены и давали крови стечь на них. Жрец относил эти жертвоприношения идолу и в длинной речи умолял бога простить этих людей, его сыновей, отпустить им грехи, принесенные ему, и позволить им радоваться и устроить праздник в его честь, их бога и повелителя. Затем жрец возвращался к тем, кто исповедался, выступал перед ними с длинным наставлением относительно того, что им еще предстояло сделать, и говорил, что бог простил их и что они могут опять радоваться и грешить снова».
Эта богиня была женой Тлалока, бога дождя и влаги. Ее имя означает «Госпожа изумрудной мантии», как указание на тот элемент, над которым отчасти главенствовало это божество. Ей особенно поклонялись водоносы Мехико и все те, чья профессия была связана с водой. У нее был необычный и интересный наряд: на шее замечательное ожерелье из драгоценных камней, с которого свисала золотая подвеска. Голову увенчивала корона из голубой бумаги, украшенная зелеными перьями. Брови были выложены, подобно мозаике, из бирюзы, а одежды были неопределенного сине-зеленого оттенка, напоминающего цвет морской воды в тропиках. Сходство усиливала кайма из водяных растений, одно из которых она также держала в левой руке, а в правой несла сосуд, увенчанный крестом. Он олицетворял четыре стороны света, откуда приходит дождь.
Мишкоатль был ацтекским богом охоты. Вероятно, это божество принадлежало местному мексиканскому племени отоми. Его имя означает Облако-Змей, и отсюда возникло предположение о том, что Мишкоатль олицетворял тропический вихрь. Вряд ли это верно, так как бог-охотник отождествляется с бурей и грозовой тучей, а молния должна изображать его стрелы. Подобно многим другим богам охоты, его представляют с чертами оленя или кролика. Обычно он изображается несущим пучок стрел, олицетворяющих удары молнии. Возможно, Мишкоатль был у отоми богом воздуха и грома и имел более древнее происхождение, чем Кецалькоатль или Тецкатлипока. При его включении в пантеон науа стало необходимым утихомирить их эмоции, и поэтому он получил статус бога охоты. Но, с другой стороны, мексиканцы, в отличие от перуанцев, взявших себе многих чужих богов в политических целях, мало заботились о чувствах других народов и принимали чужого бога в круг собственных, лишь имея на это веские причины, вероятно, главным образом, потому, что замечали нехватку такого идола в своей божественной иерархии. Страх перед каким-нибудь чужим богом также мог заставить их взять его в свой пантеон в надежде умиротворить его. Может быть, их поклонение Кецалькоатлю является тому примером.
