Миг единый полностью

Ничего я не узнавал в этом поселке, да ничего и не осталось здесь от тех давних довоенных лет: деревянные постройки и бараки снесли, воздвигли блочные, панельные да из белого кирпича здания; они не очень-то украсили местность, скорее сделали ее однообразной и схожей со множеством подобных поселков и городков; новые кварталы разрушили старый порядок улиц, и я с большим трудом отыскал, где стоял прежде наш обшитый почернелым тесом, украшенный наличниками, скособочившийся на кирпичном фундаменте, одноэтажный домишко. Теперь там разбили небольшой сквер; что это именно то место, я определил, увидев неподалеку характерную излучину пруда, которую видел ежедневно из окна комнаты в детстве. Мне припомнилось: в десяти минутах ходьбы должна быть проходная завода, так оно и оказалось, только призаводская площадь, управленческое здание и сами проходные — все, все было перестроено, все обрело современный бетонно-стеклянный вид. И еще мне показалось — в скверике сохранились два куста сирени, что росли у нас во дворе подле дровяника, но, может быть, только показалось.

Мы жили в большой, светлой комнате: судя по всему, у старых хозяев этого дома — то ли купцов, то ли мещан, а может быть, и заводских служащих, теперь уж я не помню, но тогда говорили, кому прежде принадлежал дом, — она была гостиной, а затем эта комната в ордере стала значиться как жилая площадь с добавлением — п р о х о д н а я, эпитет этот указывал, что через бывшую гостиную могли проходить по любой надобности и в любое время жильцы соседних двух комнат. В одной из них обитала семья Тарутиных из трех человек: Степана Тимофеевича, квадратного, крепкого и молчаливого мужика с загадочной по тем временам профессией — вальцовщик, его жены «тети Нади» и самого вредного на свете существа — их дочки Лидуни, которая норовила каждый день сотворить мне какую-нибудь пакость: сунуть мимоходом ледяную сосульку в ноги под одеяло или же кинуть на голову котенка, проделывала она это так ловко и незаметно, что родители мои лишь вздрагивали от испуга, не понимая, почему я просыпаюсь с таким криком; а в другой комнате, вернее, в комнатушке, похожей на чулан, но с окном, жила Елена — мой праздник и моя первая в жизни тоска… По утрам я ждал мгновения, когда скрипнет на несмазанных петлях высокая с облупившейся белой краской дверь и в розовой сорочке, спортивных синих рейтузах, перекинув через плечо вафельное полотенце, сжимая в руке мыльницу и зубную щетку, Елена вступит в нашу комнату, осененная распущенными золотистыми волосами, и, сморщив небольшой, вздернутый вверх нос, воскликнет: «С утренним приветом!» — и сожмет при этом левую руку в кулачок «по-спартаковски», как делал это живший на второй половине дома немец Вальтер.

Елена задерживалась на какое-то время у порога, и мне хорошо было ее видно; если это происходило зимой, то ее освещал яркий свет электрической лампочки, висевшей на грязно-сером проводе под потолком, а если летом — то напротив дверей в ее комнату находилось самое большое в доме окно, и в него обильно текли лучи утреннего солнца. Елена казалась мне легкой, чудилось — она может взмахнуть вафельным полотенцем и взлететь, и взгляд ее синих глаз был легкий, первым делом она подмигивала мне, а потом уж кивала отцу, матери и быстро шла через комнату на кухню, где была умывальная раковина; мать провожала ее мягким, близоруким взглядом, а отец словно бы очерчивал глазами упругую фигуру — и мне становилось неловко, потому что я уж начинал понимать такие взгляды.

Все население нашего дома по утрам, с гудком — тогда еще были у заводов свои гудки, наш отличался низким тембром и особой хрипотцой, словно норовил все время откашляться, — уходило на завод, кроме матери, которая шла на трамвайную остановку, чтобы ехать в больницу, где она работала медицинской сестрой, и в доме оставались две враждующие стороны: я и Лидуня, но проходило время, мы собирали свои книжки и тетрадки и чинно направлялись в школу, в один и тот же класс; едва калитка оставалась за нашими спинами, как лицо Лидуни делалось каменным и невозмутимым, она старалась идти на полшага впереди меня, чтобы со стороны могли подумать, будто я ее провожаю, — так, по ее мнению, должны были двигаться по улице  в о с п и т а н н ы е  мальчик и девочка, и, видимо от осознания этого, лицо ее обретало некую величавость; потом уж я сообразил, что Лидуня действовала, лишь подчиняясь семейным заповедям своей матери — тети Нади; первая из этих заповедей гласила: «сор из избы не выносить», а вторую я сам не раз слышал, — видимо, у тети Нади она была в особом почете, и потому она так часто ее повторяла: «На глазах блюди себя и с кем попало не водись!»