Я не сразу понимаю, что обливаюсь слезами. В моем воображении Виви лежит на операционном столе, под невыносимо ярким светом. Бледная кожа, кроваво-красные губы. Что с ней делают врачи? Заштопывают или режут? Из живота поднимается стон.
– Мальчик мой!
Мама снова обнимает меня. Сколько здесь народу вот так стояло – цепляясь друг за друга, чтобы не сорваться? Мама гладит меня по спине, повторяет снова и снова, что все обойдется. Эффект – обратный; я только отчаяннее рыдаю.
Знаю, мои слова усугубят ситуацию. Но время пришло; если вообще для этого может прийти время. Сквозь рыдания выдавливаю:
– Мама, мне тебя не хватает.
Теперь она тоже плачет. Слов между нами нет, одни всхлипывания. Наконец мама шепчет:
– Бедный мой мальчик.
Над маминым плечом горят красные неоновые буквы, мутные из-за слез. «ВЫХОД». Вот что мне нужно. Здесь, в этой больнице, умер мой папа; уйти, скорее уйти отсюда, от тьмы, которая осталась в наших жизнях.
– Поедем домой, мам.
Указываю на табличку. Мы с мамой идем к выходу.
Уже очень давно мы идем к выходу.
Мрак и дребезжание; дребезжание и мрак. Мозг – вымоина в скальной породе, где сыро и душно, где гулко от пустоты. Мозг вопит, вопль отскакивает от стенок черепной коробки. Наконец, изнемогши от вопля, проваливаюсь в сон.
Глаза будто жвачкой залеплены. Хочу протереть их, но тело такое тяжелое, я не могу поднять руку. Странно. В вене – игла; лежу под капельницей. К указательному пальцу прицеплен какой-то датчик. Левая рука в гипсе. А что с остальным? Нет, лучше не знать.
Должно быть больно. Но боли я не чувствую. Только муть.
Мама отключилась на больничном стуле, даже видно, до чего ей неудобно. На подоконнике выстроились в ряд букеты. Хорошо бы притулиться среди них. Или перетащить цветы к койке. Бесцветное оборудование, однотонные больничные стены, писк датчика… нет, я не могу. Я просто не могу.
Что я наделала?
Веки набухают, закрываются против моей воли. Нет, не против. Спать, спать. Пусть я проснусь в другой жизни. Или вообще не проснусь.
Мне тоскливо, а небо зачем-то синее-пресинее. Если бы погода вошла ко мне в палату, я бы ей затрещину влепила, я бы крикнула: «Да как ты смеешь?»
Не знаю, какой сегодня день недели. Может, суббота. Может, сегодня у кого-то свадьба, и все – новобрачные и гости – в один голос восклицают: «Лучшей погоды и пожелать нельзя!» и «Вот так денек – будто по заказу!». Повезло им.
А меня предали. Обычно Вселенная лучше меня понимает. Сейчас подошел бы моросящий дождик. Или порывистый ветер, чтоб рамы трещали. Серые тучи, снег – мокрый, тяжелый; и снежная каша под колесами.
Но нет – на дворе жаркое, расслабленное лето в блеске солнца и волн. Во мне – выжженная, разоренная земля, без надежды на новое цветение.
Спать. Нужно спать. Спи, мозг, подвергшийся короткому замыканию; спи, Вив.
Мама смотрит мне в глаза. В палате уже темно.
– Птенчик мой, – шепчет мама, тиская мою руку. – Мой маленький птенчик.
По ее щеке катится слезинка.
– Какое счастье, что ты очнулась. Какое счастье, что ты жива.
– Сколько я здесь валяюсь?
Собственный голос – будто с поцарапанного винила.
– Третьи сутки пошли. Тебя прооперировали, с тех пор ты на седативных. Несколько часов назад врачи решили уменьшить дозу, чтобы посмотреть на твое состояние.
Закрываю лицо ладонью. Почему именно этот жест? Я вроде была в шлеме, разве нет? Плечо пронзает боль. Рука закована в гипс.
– На чем была операция, мам?
– На плечевой кости. У тебя также сломаны два ребра и множественные ушибы на левом боку. Их обработали антисептиком. Ты сейчас на анальгетиках, но, наверно, тебе все равно больно.
– Еще как, – шепчу я.
Смотрю на больничную рубаху. Что-то под ней? Наверно, рваные раны, на которых формируются струпы. Подтягиваю простыню, чтобы открылись ноги. Я должна убедиться, что хоть они целы. На левой ноге все бинты, бинты. Открыты лишь несколько сантиметров кожи. Будто в меня гравием стреляли.
– Боже.
Выворачиваю шею. Теперь видно, что и ключицы залеплены пластырями.
– А это что?
– Тебе накладывали швы. Наверно, ты поранилась о камни, когда упала. Бедная моя девочка!
Мама сжимает мне руку.
– Бедная моя девочка. Ты помнишь, что случилось?
Я помню, да – но так, будто все было не со мной. Будто это кино, а я – только зритель. Я помню, что делала и что думала, но не вижу в этом логики. Объяснения и начинать не стоит. Ограничиваюсь кивком, шепчу:
– Ты на меня сердишься, мама?
– Ну что ты, солнышко. Конечно, нет.
– Но я же тебя обманула. Прямо в лицо тебе солгала. Знаешь, я бросила принимать таблетки.
Тупая боль в плече, ералаш в голове – я все это вполне заслужила. Я лгала родной матери, которая так старалась мне доверять.
– Ничего, маленькая. Это ничего. Пустяки.
– А я что… – кошусь на капельницу. – Я снова на лекарствах, да?
– Это только обезболивающие. И еще препараты, чтобы… чтобы стабилизировать твою психику.
Понятно, почему я лежу тихо. Так надо. Даже сквозь боль, сквозь туман и вялость чувствую облегчение.
– Мама.
