Но Тарелкин вручает Парамонычу целковый и просит впустить Муромского к князю именно сейчас. Опытный в этих делах, страж князя быстро догадывается:
– Стало, не гнется? – попарить надо – давайте, мы попарим!
{ 161 } И Муромский – Чехов оказывается перед щупленьким князем – Подгорным, желчным, раздраженным, не терпящим ни малейшего возражения. Обмен репликами между князем и Муромским сразу же превращался в ожесточенный бой титулованного ничтожества и высокого благородства. Когда князь обрывал просьбы Муромского визгливым криком:
– Какое имеете право – так говорить?
Муромский – Чехов, потрясенный до слез, с величайшим достоинством, стирающим в прах вельможного дурака, тихо произносил:
– … мои терзания, слезы, истома!… разорение моей семьи… вот мое право… Дочь я свою защищаю, вот мое право!… я, армейский капитан, принимал француза на грудь, а вас тогда таскала на руках французская мамка!…
И благородное возмущение, казалось, затопляло весь театр, когда Варравин, успокаивая растерявшегося князя, шептал ему оскорбительные слова о Муромском:
– Он в голову ранен, ваше сиятельство!
Как гром звучал тогда старческий голос Муромского – Чехова:
– Нет, чиновник! Я в сердце ранен!… Кровь моя говорит во мне… Правду я говорю! – она у меня горлом лезет – так вы меня слушайте!
Перепуганный, трясущийся князь спасается бегством. Шатаясь, уходит Муромский – Чехов, не сознавая еще, что он наделал и добился ли чего-нибудь или нет.
А князь – Подгорный возвращался на сцену веселенький, напевая моцартовскую мелодию: «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…». После встряски в сцене с Муромским ему сразу полегчало. Как Варравин говорит, «лучше содовой подействовало». Он даже снисходит до того, что приказывает назначить дело на пересмотр и на доследование.
Но это-то и обернется для Муромских трагедией.
На тихую квартирку Муромских обрушивается жуткая весть. Варравин вывернул наизнанку распоряжение князя: он снова вздыбил все грязное, раздутое «дело» и собирается пригласить Врачебную управу для медицинского освидетельствования Лидочки, чтобы установить, не была ли она в предосудительной связи с Кречинским.
Ужасом веет от восклицаний горсточки людей, которых вот-вот раздавит чиновничья машина:
– Это целый ад!… Они этого сделать не могут… Закона нет.
Задыхаясь от справедливого возмущения, Нелькин кричит:
{ 162 } - Закона!… О чем говоришь… О какой гнили!… Вы в лесу… На вас напали воры… над вами держат нож… О, нет! Сто ножей!! Отдавайте до рубашки… до нитки… догола!!
И они отдают последнее: все, что есть у Муромского, немногие драгоценности женщин, скромные сбережения Ивана Сидорыча…
Именно здесь и звучат слова о деньгах, которые автор поставил эпиграфом своей пьесы:
– Вот они! Пропади они, чертово семя!
Казалось, что эта длинная сцена проносилась в один миг. Муромский – Чехов, нагрузившись всем, что собрано, восклицал слабым голосом: «В путь!» и умолял Ивана Сидорыча:
– Ты с нами ступай… а то я, брат, плохо ви-и-жу, и на уме-то у меня что-то темно
И его уводят под руки.
Вся последняя картина написана Сухово-Кобылиным с ошеломляющей силой. Это приход Муромского к Варравину, сцена, от которой плакали не только неискушенные зрители, но и такой глубокий знаток театрального искусства, как А. В. Луначарский. Невозможно было без слез смотреть, как Муромский – Чехов, из последних сил добравшийся до канцелярии, перекладывал пачки денег из карманов в пакет, простодушно прятал его в свой большой военный картуз и с какой-то торжественностью шествовал в кабинет Варравина, неся картуз с пакетом денег в наивно вытянутых вперед руках. Он, словно с горячей молитвой, произносимой про себя, нес жертву на алтарь жестокого идола. Теперь или жизнь, или смерть… После очень короткого пребывания у Варравина Муромский – Чехов возвращался измученный пережитым волнением, но счастливый.
И вдруг из своего кабинета с наигранным благородным гневом стремительно появлялся Варравин:
– Вы оставили у меня в кабинете вот… деньги!… Вы меня хотите купить?… Вот вам ваши деньги и убирайтесь с ними вон!
И бросал пакет к ногам Муромского. Но… что такое? Где же деньги?
Муромский – Чехов поспешно раскрывал пакет. Он перебирал жалкие остатки ассигнаций и с нарастающей силой повторял.
– Их тут нет!! Нет!! Их нет! Он их взял!
Забывшись и хватая себя за голову, Муромский – Чехов взывал о помощи, но тщетно: глухая тишина душит его… Тогда, ударяя себя по голове, он едва мог произнести:
– А-а-а-а! Капкан!… Острог… Разбой!!
{ 163 } И вдруг выпрямлялся с огромным усилием, но так грозно, что даже каменный Варравин начинал дрожать, особенно при вскрике Муромского:
– Ведите меня к государю… Давайте сюда жандармов!… Полицейских!… по улице!… без шапки!… мы сообщники – мы воры!
С неожиданной силой Чехов хватал и тащил за собой Варравина:
– Пойдем!! Мы клятвопреступники… Куйте нас! слово и дело!!. Куйте нам вместе. К государю! я ему скажу… Ваше… Ва… Ва… ше…
