Все немеют от этой жестокости. И только Захарьин решается дать бой царю:
«Чем с Англией искать тебе союза,
Взгляни на Русь! Каков ее удел?
… Ты сокрушил в ней все, что было сильно,
Ты в ней попрал все, что имело разум,
Ты бессловесных сделал из людей…»
В ответ неописуемо страшной была простота и холодная ровность заключительных слов Грозного – Чехова:
{ 186 } «Микита!
Ко гробу ближе ты, чем мыслишь…
Так, подавив с великим трудом – внешне, но не внутри – бурю своих волнений, Грозный – Чехов начинал прием Гарабурды.
Обстановка этой картины была сделана сознательно не по авторской ремарке: не было ни придворных в богатом убранстве, ни труб, ни колоколов. Нарочитая простота оправдывалась словами Грозного:
«Впустить посла! Но почестей ему
Не надо никаких! Я баловать
Уже Батура боле не намерен!»
С подчеркнутым спокойствием Гарабурда – разодетый богато и пышно – излагает ультимативные требования: во всех обращениях к королю соблюдать его название и титул; отдать Польше Смоленск и Полоцк, Новгород и Псков; вывести полки из Ливонской земли, а вместо сражений полков выйти самому Грозному на личный поединок со Стефаном Баторием.
Сообщая последнее требование короля, Гарабурда эффектным жестом бросал на пол, к ногам Грозного, тяжелую рыцарскую перчатку – вызов на дуэль.
Почти с детским смехом воспринимал все это Иоанн – Чехов. Он начинал гонять перчатку жезлом по всей сцене и, постепенно распаляясь от этой странной и страшной забавы, придумывал казнь послу: зашить его в медвежью шкуру и затравить собаками. На это следовал сокрушительный ответ Гарабурды, который, потеряв терпенье, говорил запальчиво, словно молотил Грозного ужасными новостями: русские полки разбиты на границе, швед взял Нарову и готовится вместе с польским королем идти на Новгород.
Потрясенный до глубины души, яростно желающий удержаться на головокружительной высоте своевластия, Грозный – Чехов не кричал. Его гнев казался особенно мощным оттого, что в напряженной тишине негромко раздавалось:
«… Не могут быть разбиты
Должна придти! И ныне же молебны
Особым замедлением и снижением голоса почти до шепота подчеркивались три слова: мои, моей, победные.
Тотчас после этого взвивалась рука Грозного, и жезл, как молния, сверкнув золотом в воздухе, вонзался в пол. Здесь во второй { 187 } раз Чехов поступал не по ремарке автора: он не падал в изнеможении в престольные кресла, а стремительно уходил, оставляя грозно покачивающийся жезл.
Что это – безумие, маразм, мания величия? Нет! В поступке и в словах Грозного – Чехова был невиданный взрыв воли, непобедимой, несгибаемой никем и ничем! Порыв могучий… и последний! Еще раз Грозный не мог бы так вспыхнуть!
После этой картины зрители переносились во внутренние покои царя. Ночь… На заднем плане сквозь окна и дверь, выходящие на наружную галерею, видно мрачное небо с пламенеющей кометой. Поистине сгустился мрак – и в небе, и во всех событиях, и в самом Грозном.
Лицо Иоанна – Чехова казалось изрезанным глубокими морщинами и впадинами. Чувствовалось, что после мощной вспышки огненного темперамента силы оставляют его. Поединок с судьбой становится неравным. Царь с боярами в волнении смотрит на комету. Трепеща от страха, прильнули к окнам женщины: царица, царевна и Мария Годунова – жена Бориса. Из пугливых перешептываний мы узнаем, что по приказу Грозного привезли гадателей-волхвов и послали за мудрым схимником, проведшим в затворе вот уж тридцать лет.
С трудом оторвавшись от рассматривания кометы, Грозный – Чехов входит с наружной галереи во внутренние покои. Он явно раздавлен свалившимися на него тяготами и мрачными предзнаменованиями… Да! Он и не мог бы ходить иначе, чем написано у автора: опираясь одной рукой на посох, другой – на плечо Бориса. И первое, что он объявляет, – звезда явилась возвестить ему смерть.
Трепеща от суеверного страха, Грозный – Чехов прощался с женой и сыном, Федором. Словно раздувая это суеверие до предела, являлись волхвы и предсказывали Иоанну смерть «в кириллин день – осьмнадцатого марта».
Сложная картина полна контрастов, но не возникало и мысли о непоследовательности поступков и слов Грозного. Наоборот, именно в этой вихревой смене состояний, все нарастающей и нарастающей к концу картины, Чехов выявлял всю сущность гибнущего властелина.
