«Караван историй» – захватывающие и всегда интересные истории, которые рассказывают об известнейших людях, исторических событиях и традициях народов мира. Основные рубрики: «Искусство жить», «Звездный след», «Love Story», «Династия», «Фантазии», «Гороскоп», «Империя». Корреспонденты и фотографы «Каравана историй» делают все для того, чтобы читатель получил как можно больше достоверной и увлекательной информации на заданную тему.
В феврале 1904 года в Петербурге на Английском проспекте умирала мать известного географа Юлия Шокальского. Бог послал Екатерине Ермолаевне Шокальской трудную жизнь и мирную кончину в восемьдесят шесть лет в окружении сына, снохи и любимой внучки Зинаиды. По дому ходили на цыпочках. По стенам квартиры были развешены географические карты с нанесенными на них маршрутами экспедиций, на полках книжных шкафов лежали раковины, кораллы, куски лавы, необработанного янтаря, морские звезды и прочие разнообразные трофеи из дальних путешествий хозяина.
Старая женщина подозвала внучку и велела открыть ящик стоявшего в углу бюро. Там лежало необычайной красоты гранатовое колье. «Тебе. Еще от моей матери… – проговорила тихо. – Отцу там… в кладовке у стены… посмотри».
После, уже вернувшись с похорон, заглянули в кладовую и за грудой старого хлама обнаружили портрет без рамы: с изрядно помятого и поцарапанного холста на Шокальских глядела молодая женщина в сильно декольтированном по моде сороковых годов XIX века зеленом платье и наброшенном на плечи бордовом шарфе. Высокую прическу украшала золотая диадема. Со всем этим парадным великолепием резко контрастировало выражение затаенной тоски на бледном лице. «Да это же бабушка!» – догадалась Зина.
Портрет отдали на реставрацию одному из учеников Репина, и вставленный в новую раму, он занял почетное место в кабинете Юлия Михайловича. Всякий раз, смотря на него, Зинаида сожалела, что шею дамы в зеленом не украшают алые гранаты: как бы они ей пошли! Впрочем немудрено, что колье самой Анны Керн бабушка не надела: о ее непростых отношениях с собственной матерью девушка была наслышана.
…Зимой 1837 года петербургские салоны будоражили слухи: в семье Михаила Глинки разлад, супруги с трудом переносят друг друга. Как-то в гостях, где были и композитор с женой, речь зашла о недавней гибели на дуэли Пушкина.
– Все поэты и артисты дурно кончают, – громко заявила Мария Петровна, – вот и Пушкин тому пример!
Глинка изменился в лице, взял благоверную за локоть и, глядя ей прямо в глаза, негромко, но твердо произнес:
– Не думаю быть умнее Пушкина, но из-за такой жены лба под пулю не подставлю.
– Да разве не гадость говорить подобное, коли она женщина умная? – судачили светские кумушки.
– Поживите за Михаилом Ивановичем – еще не то начнете говорить, – возражали другие.
По четвергам у Глинок собирались приятельницы хозяйки. Дамы пили чай и сплетничали, а композитор обязан был занимать их игрой на фортепиано, пением и светскими разговорами. Мария Петровна, говорили ее недруги, мечтает о пышных балах, карете с гербами, покупает без счету дорогие наряды и совсем разорила мужа. Заставила его переменить скромную квартиру на Конной улице на более дорогую в центре. А недавно закатила скандал, требуя новый выезд с четверкой лошадей, – мол, на паре выезжать ей не к лицу.
Юная Катрин Керн слушала и не знала, кому верить. Михаила Ивановича она несколько раз видела лишь издали: еще совсем нестарый мужчина – слегка за тридцать, довольно приятной наружности. Неужто он мог быть домашним тираном? Но, собственно, кто она такая, чтобы в девятнадцать лет судить о чужой семейной жизни? Давно уж пора подумать об устройстве своей, надеяться-то особенно не на кого. Говорят, она недурна, почти как мать.
Пушкинская муза не слишком любила свою дочь – та была напоминанием о десяти ненавистных годах, проведенных с ее отцом, генералом Ермолаем Керном. Замуж Аннушку Полторацкую выдали против воли в неполные семнадцать лет. Возражать девушка не смела – в доме все без памяти боялись ее сурового отца, бывшего дипломата, предводителя дворянства в городке Лубны Полтавской губернии. Когда маленькая Аня плакала, Петр Маркович запирал дочь в темной комнате и запрещал кому-либо входить к ней. Породниться с пятидесятидвухлетним вдовцом-генералом он считал лестным, и все прочие претенденты на руку миловидной барышни были решительно отвергнуты.
Прошел всего год, и ее семейная жизнь стала невыносимой. Муж-солдафон закатывал сцены ревности и вопил так, что пугались лошади на конюшне. «У извозчика мысли и то более возвышенные», – с горечью писала Анна в тайном дневнике. В доме проживал восемнадцатилетний племянник Керна, рано потерявший мать. Юноше все разрешалось, в том числе открыто волочиться за Анной. Казалось, дядюшке это даже нравилось.
Рождение в 1818 году дочери Катеньки, Катрин, как девочку звали домашние, не сделало жизнь отраднее. Очередной скандал разгорелся, когда генерал отыскал дневник супруги, где она признавалась, что муж ей отвратителен во всех отношениях – и прежде всего физически. Она даже подумывала сбежать от Ермолая Федоровича, но отец дал понять, что если это случится, в родном доме ее назад не примут. И куда тогда? На что жить?
