Столбы, хвойные лесопосадки, грохочущий мост, гора песка с солью, прудик у дороги, часовня из красного кирпича, военная «бетонка», уходящая к карьеру, геодезическая пирамидка на холме, бобровая запруда на ручье, болотце, истыканное стволами берёз, как игольница иглами, — здесь я знал уже всё досконально.
— Готовимся к повороту направо, — объявил я, взяв рацию.
Одинокая сосна, похожая на гигантский гриб. Овраг, поросший ольхой и тальником. Насквозь проржавевший дорожный указатель, расстрелянный неведомым охотником в незапамятные времена.
Я включил «поворотник» и начал притормаживать.
Сначала показался знак «уступи дорогу» — он словно вышел из кустов, повернулся к нам в профиль. Потом стал виден сам перекресток.
Я уже не ехал, а катился — машина двигалась по инерции. Вспомнился фильм «Поворот не туда». Захотелось остановить автомобиль, заглушить, еще раз всё обдумать, посоветоваться с товарищами.
Выедем ли мы еще раз на этот перекресток — хоть когда-нибудь?
Я не знал…
— Как там дорога? — спросила рация.
— Нормальная, — ответил я.
Дорога здесь была вполне приличная. Её успели привести в порядок незадолго до горбачевской перестройки: сделали насыпь, отвели, где требовалось, воду, мост из бетонных плит положили неподалеку от старого брода через речку-переплюйку. Ремонта дорога не требовала — ездили по ней мало, а когда деревни опустели, и совхозы развалились, колесить и вовсе стало некому — разве только охотникам на «уазиках» и «нивах», да немногочисленным городским дачникам, большинство из которых было родом из этих мест. Дорогу даже чистили зимой, но только до деревни Николкино, где еще жили, не сдаваясь, две стариковские семьи. А за Николкиным дорога портилась — насыпь кончалась, начиналась обычная грунтовка, уже заплывающая и зарастающая. Вот там-то, в низинке неподалеку от известной всем районным охотникам дубравы, я и собирался засадить наши машины в грязь.
— Нормальная дорога, — повторил я. — Будет один участок тяжелый, но проскочим.
Я оглянулся на девчонок — больше всего я беспокоился за Таню. Идти пешком она не могла, но в ней еще было достаточно силы, чтобы помешать нам нести её на руках. Сейчас Оля кормила её какими-то таблетками, поила соком через трубочку. Я почувствовал, что страшно голоден, протянул назад руку:
— Дайте пожрать что-нибудь.
В руку вложили «сникерс». Я разодрал упаковку зубами, откусил едва ли не половину:
— Пафибо.
Кусочек ореха попал в кариозное дупло, которое я всё никак не мог залечить, — боялся. И я подумал, что уже никогда не смогу сходить к стоматологу, чтобы привести зубы в порядок…
Как же, все-таки, легко и быстро привыкли мы к мысли, что обыденный мир в одночасье рухнул! Не потому ли, что много раз видели подобные катастрофы в кино, читали о них в книгах? Выжили бы мы, если бы никогда не слышали о зомби, не видели бы фильмы ужасов? Вряд ли…
Дорога вилась среди полей и кустов. Раньше здесь всё было распахано и засажено — картошкой, цикорием, горохом, люцерной. Осенью в окрестные деревни, тогда еще жилые, свозили студентов. К студентам, а точней к студенткам, вечерами наезжали нагловатые загорелые аборигены в рубашках, завязанных на пупе. Случались драки, романы — жизнь кипела.
А потом всё прекратилось — не сразу, но за несколько лет.
То, что переживал весь мир сейчас, в этих местах произошло уже давно.
Вылежайка, Росцыно, Тормосово — дорога проходила возле этих деревень, а мои спутники их даже не замечали. И не удивительно: въезд в Вылежайку зарос, лишь копаный для совхозного стада пруд да столбы без проводов обозначали, что здесь когда-то жили люди; от Росцина и Тормосова вовсе никаких следов не осталось — только здоровенные, поломанные ветрами вётлы стояли.
— Это и есть твоя деревня? — спросила рация, когда впереди показалось Николкино: шесть изб разной степени сохранности, развалившийся сруб сельмага, прудик, окруженный кустами.
— Нет. Моя деревня дальше.
— А может тут остановимся? Хорошее, вроде бы, место.
— Плохое место, — ответил я. — Реки нет, лес далеко, местность открытая, шоссе близко. Нам еще километров десять осталось проехать. Потерпите.
«Десять» — это я несколько преуменьшил.
— Ну, тебе виднее, — не стал спорить Димка.
Николкино мы не проехали — проползли. Я всё ждал, что на шум моторов кто-нибудь выглянет — не человек, так зомби. Год назад в двух домах на окраине еще жили бодрящиеся старики. Что с ними случилось теперь?
Я так и не решился остановить машину. Успокоил себя мыслью, что через пару дней обязательно сюда вернусь: за картошкой, за вещами, за домашней живностью. И если сейчас со стариками всё в порядке — они дождутся, им не привыкать.
Только я не верил, что с ними всё в порядке.
Иначе бы они вышли.
Или хотя бы выглянули.
Тихо заплакала Оля. Я хотел спросить у нее, что случилось, но подумал, что более глупого вопроса и быть не может, и промолчал, даже оборачиваться не стал.
Путешествие наше близилось к концу.
Последний участок пути нам предстояло пройти пешком, но об этом кроме меня никто пока что не подозревал.
