До 1906 года письменное бюро стояло в спальне родителей, где отец написал первую часть повести «Fata morgana», новеллы «Цвет яблони», «В грешный мир» и несколько рассказов. Потом бюро перенесли в гостиную и поставили возле печки, чтобы отцу было теплее. Писал он в день не более трех-четырех страниц, большую часть времени у него отнимало обдумывание. Он ходил размеренными шагами, чуть ссутулясь, глаза его как бы всматривались в глубь себя.
Это были, по его словам, самые радостные минуты в его творчестве.
«Пока обдумываю сюжет, пока в моем воображении рисуются люди, события и природа, — чувствую себя счастливым: такое все яркое, свежее, настоящее и сильное, что я трепещу от волнения», — пишет Коцюбинский М. Мочульскому.
Работящий, неутомимый в труде, Коцюбинский сокрушался, что ему мало двадцати четырех часов в сутки. А ночь! Она отнимает у него чуть ли не половину жизни! Понимаете — целую половину! Правда, отец и по ночам полностью не отдыхал. Почти постоянная бессонница истощала и без того слабые его силы.
«Он не преувеличивал, когда говорил о своей ненасытности. Михаил Михайлович действительно с какой-то одухотворенной жадностью заглядывал в каждый уголок земли, без устали озирался и прислушивался, будто боялся что-нибудь да пропустить», — вспоминает С. Иткин, с которым писатель познакомился на Капри[36].
Запечатлелось в памяти, как вместе с мамой отец при слабом свете свечи правит корректуру. Не любил Михаил Михайлович днем ни отдыхать, ни лежать, не было у него этой привычки. Всегда аккуратный и подтянутый, со свежим носовым платком в кармане, он не носил ни просторных широких курток, ни халатов, ни мягких комнатных туфель. Я почти не помню отца и без воротничка, хотя хворал он довольно часто.
Речь его отличалась образностью, он всегда находил какие-то необыкновенные и полновесные слова. Когда ходил или сидел, не держал рук в карманах, не закладывал их за спину. Держался просто и непринужденно. Сидя в кресле у стола, любил скрещивать вытянутые ноги, положив локти рук на подлокотники и по привычке сплетая тонкие пальцы. А то подопрет голову левой рукой и задумчиво смотрит прямо перед собой.
Начиная с 1895 года, куда бы ни ходил, куда бы ни ездил Михаил Михайлович, в его кармане всегда находилась записная книжка. Таких записных книжек к 1912 году набралось у отца девять.
Сперва это были простые тетрадки без обложек. Потом их сменили записные книжечки в кожаных переплетах темно-красного и оливкового цветов.
В первых тетрадках исписано было от шести до тринадцати страниц. А в последующих — уже все шестьдесят, а то и девяносто пять. В них — и картины природы, и заметки о привычках, поверьях, особенностях жизни татар, молдаван, евреев, и зарисовки быта украинского села, итальянских рыбаков, гуцульских пастухов-номадов.
«Продолжаю делать заметки в записной книжке, — писал Коцюбинский Аплаксиной в 1910 году с Капри. — Сделал уже 80 заметок, пригодятся. А кроме того, в голове и в сердце у меня целый клад. Плохо быть писателем. Вечно чувствуешь какие-то обязанности, вечно имеешь широко открытые глаза для наблюдений, вечно натягиваешь струны сердца и настраиваешь их для мелодий природы. И все тебе мало, все кажешься сам себе бедным, недостаточно тонким, ленивым, небрежным — вечно недоволен собой. Хотелось бы весь свет обнять и заключить в сердце, собрать все краски и все лучи, накопить материал для работы, а вместе с тем с грустью чувствуешь, что ты плохой аппарат, несовершенный и не можешь выполнить своей задачи».
Конечно, не все то, что вошло в сокровищницу творчества Коцюбинского, было взято из записных книжек. Немало деталей пришло прямо из обыденных картин семейного быта, окружения, из тех жизненных обстоятельств, которые волновали его и близких ему людей.
Отца всегда тянуло в село. Оно давало ему множество впечатлений, которые тщательно записывались им, — вдруг пригодятся.
Как-то всей семьей вместе с нашими знакомыми Ф. Шкуркиной-Левицкой и П. Солониной мы ездили на пароходе в село Ладинку Олишевской волости, на Волчью гору к Исидору Василевскому, близкому другу нашей семьи. Выйдя на берег, шли пешком по тропинке через зеленый луг вдоль Десны до крутого подъема, где нас ждал фаэтон.
По дороге нам встречались босоногие сельские девчата; празднично одетые (было воскресенье), они торопились в церковь, неся за ушки свои ботинки. Отец любовался пышным сосновым бором на Волчьей горе, зарослями лесной гвоздики, наполнявшей воздух нежным ароматом.
Отдыхали после дороги в просторных комнатах с дощатыми стенами в венках из пшеничных колосьев, где пахло смолою и полем.
Отцу нравилась патриархальная простота комнат с крепко сбитыми на старинный манер лавками, покрытыми плахтами и ткаными рушниками. Дочь Василевского Оксана, чернявая красавица в белой крестьянской свитке, радушно встречала гостей.
Под горой был залив, где покачивались лодки. На них мы выплывали на Десну. Отец правил, а мы гребли изо всех сил.
