Из дневника Константина Петровича Пятницкого, хранящегося в архиве Горького, узнаем, что 1 июля (ст. ст.) 1910 года В. И. Ленин и М. Горький уехали с Капри:
«В пять встают. Провожаю Г(орького) и Лен(ина) к пароходу».
В то же время, 2 июля 1910 года, М. Коцюбинский сообщает в письме жене: «Горький уехал на 10 дней к своим детям куда-то по направлению к Генуе»[72].
Отец прожил на острове до 22 июля 1910 года. В это время сюда приехали писатель С. И. Гусев-Оренбургский и издатели «Современного мира» — Иорданские.
Мария Карловна Куприна-Иорданская — первая жена Куприна — вспоминает:
«За обедом моим соседом был Михаил Михайлович Коцюбинский. Я знала его произведения, и мне было очень приятно познакомиться с ним. Это был на редкость обаятельный человек — мягкий и деликатный. Тем не менее суждения его были не только очень определенны, но иногда и беспощадны.
Заговорили о молодом украинском писателе Винниченко. Коцюбинскому рассказы Винниченко очень не нравились. Он находил, что в них проскальзывало пренебрежительное отношение к женщине, которое с таким откровенным цинизмом проявилось в его романе «Честность с собой». Я не знала этого романа, он еще не появился в печати, но Коцюбинский знал о нем…
…Скоро мы должны были уезжать с Капри. Собирались домой и Сергей Иванович Гусев-Оренбургский и Михаил Михайлович… Но Алексей Максимович сказал твердо, что никого из нас не отпустит, пока мы не побываем на ловле акул…
Особенно радовало Алексея Максимовича то восхищение, с каким Михаил Михайлович Коцюбинский смотрел на море в это замечательное яркое утро и с каким интересом он разглядывал странных рыб и водоросли, поднятые сетями со дна моря.
И было хорошо и трогательно смотреть на этих двух стоявших рядом больших людей, которые с такой любовью относятся друг к другу…
…В декабре 1910 года я получила от Михаила Михайловича Коцюбинского письмо из Чернигова: «Невеселые вести приходят ко мне с Капри. Алексей Максимович так тяжело пережил смерть Толстого, что у него возобновилось кровохарканье, и хотя он бодрится, все же из писем и фотографической карточки, которую он прислал, я замечаю большую перемену в нем к худшему…»
В этот приезд Коцюбинского семья Горького особенно заботилась о больном. Мария Федоровна считала, что Михаилу Михайловичу было бы куда удобнее жить здесь вместе с женой и детьми, и подыскивала для нас частный пансион.
Отцу была по душе эта перспектива: вилла из четырех комнат за 65 лир у хорошей хозяйки. Но, как всегда, это были неосуществимые мечты. Долги росли из года в год, и о поездке за границу всей семьей нечего было и думать.
Внутренне обновленным возвратился Коцюбинский в этот раз с Капри. Как сейчас вижу его сухощавую, чуть согнутую фигуру. Стоя в гостиной, он распаковывает чемодан, наделяя нас подарками.
Отец был в приподнятом настроении и, громко смеясь, рассказывал о случае в таможне.
Жандармерия получила шифрованную телеграмму[73], в которой предписывалось как можно тщательнее проверять вещи писателя во время его переезда через границу.
Чиновники таможни, пограничные жандармские офицеры насторожились; они с особым рвением шарили в его чемодане, рылись в вещах. Им бы хотелось обыскать и самого писателя, но на это не было распоряжения. «А оружие у вас есть?» — ограничились они вопросом. «Да, есть!» — последовал ответ.
От неожиданности чиновники замерли на мгновение, а потом засуетились: «Где?» Выждав паузу, Коцюбинский показал на ручку, выглядывающую из верхнего кармана пиджака.
В память об этом случае Михаил Михайлович торжественно поднял перед нами свою черную тоненькую автоматическую ручку. Тогда же он осторожно вынул из чемодана небольшую книгу — заграничное издание повести М. Горького «Мать». Ее он спрятал при переезде через границу под жилетом.
Из Италии отец привез очень любопытные подарки, в их числе и переданные Алексеем Максимовичем, Марией Федоровной, художником Праховым.
Среди них были кастаньеты, венецианские ожерелья, каприйские кораллы, чернильницы в виде гондол, брошки из мозаики. Однажды папа подарил нам новогоднюю куклу в национальном итальянском костюме, с ногами в виде прутиков, на которых были нанизаны сладкие ягоды. Собрал он для нас огромные шишки пиний с орехами, морских звезд и коньков, смальту от мозаик.
На открытках были изображены итальянки на осликах с корзинами фруктов на головах, итальянцы, пляшущие тарантеллу. Были и открытки с видами Везувия и голубого грота, Генуи, Рима, были репродукции картин Рубенса, Рембрандта, Тициана.
Уже второй раз вернулся отец с Капри, а долгожданную фотографию Горького снова не захватил. «Дети были в восторге от Ваших подарков, — пишет Михаил Михайлович Горькому. — А Оксана опечалена: не привез Вашей фотографии. Этот пузырь уже любит Вас».
И наконец, пришел долгожданный пакет с острова. «Вот, Оксана, — гласила шутливая надпись на фотографии, — какой я был узенький три года тому назад, а теперь растолстел, уширился и больше не стану сниматься, стыдно!
Будь здорова, будь счастлива. М. Горький».
