Введите сюда краткую аннотацию
В тридцатых годах наши писатели вновь открывали давно, но плохо
открытую Среднюю Азию. Открывали ее вновь потому, что приход советской
власти в кишлаки, оазисы и пустыни представлял собой увлекательное явление.
Спекшийся от столетий быт стран Средней Азии дал глубокие трещины. На
руинах мечетей появляются по весне робкие розовые цветы. Они маленькие, но
цепкие и живучие. Новая жизнь так же цепко, как эти цветы, расцветала в
выжженных тысячелетних странах и приобретала невиданные формы.
Писать об этом было трудно, но интересно. Самые легкие на подъем и
закаленные писатели двинулись в сыпучие пески Кара-Кумов, на Памир, к пышным
оазисам Ферганы и синим от изразцов твердыням Самарканда. Среди этих
писателей были Николай Тихонов, Владимир Луговской, Козин, Николай Никитин,
Михаил Лоскутов и многие другие. И я отдал дань Средней Азии и написал тогда
"Кара-Бугаз".
В это время я познакомился с Лоскутовым.
В тридцатых годах мы особенно много ездили по стране, зимой же,
возвратившись в Москву, жили очень дружным и веселым содружеством. Чуть не
каждый день мы собирались у писателя Фраермана. Как я жалею сейчас, что не
записывал тогда, хотя бы коротко, множество рассказов, услышанных на этих
собраниях, множество интересных споров, схваток и смелых литературных
планов. Каждый из нас считал своей святой обязанностью читать всем остальным
все свои новью вещи.
Очевидно по примеру пушкинского "Арзамаса", Аркадий Гайдар прозвал эти
встречи у Фраермана "Конотопами".
Раз в месяц устраивался "Большой Конотоп". На него собиралось человек
двадцать писателей. Каждую неделю бывал "Средний Конотоп" и, наконец, каждый
вечер "Малый Конотоп". Его состав был почти неизменным. На нем бывали, кроме
хозяина дома Фраермана, Аркадий Гайдар, Александр Роскин, Миша Лос-кутов,
Семен Гехт, я, редактор журнала "Наши достижения" Василий Бобрышев, Иван
Халтурин, редактор журнала "Пионер" Боб Ивантер.
На "Конотопе" я услышал множество песенок и стихов, сочиненных
Гайдаром. Он их никогда не записывал. Теперь почти все эти шутливые стихи
забыты. Я помню одно, где Гайдар в очень трогательных тонак предавался
размышлениям о своей будущей смерти:
Конотопские женщины свяжут На могилу душистый венок Конотопскре девушки
скажут. "Отчего это вмер паренек'"
Стихи кончались жалобным криком:
Ах, давайте машину скорее! Ах, везите меня в "Конотоп"!
Миша Лоскутов появился в этом шумном собрании писателей тихо и
молчаливо. Это был очень спокойный, застенчивый, но чуть насмешливый
человек.
Он обладал талантом немногословного юмора. Но прежде всего и больше
всего он был талантливым, "чертовски талантливым" писателем.
У него было свойство видеть в обыденных вещах те черты, что всегда
ускользают от поверхностного или усталого взгляда. Его писательское зрение
отличалось необыкновенной зоркостью. Он умел показать в одной фразе
внутреннее содержание человека и всю сложность и своеобразие его отношения к
жизни.
Мысли его всегда были своими, нигде не взятыми напрокат, необычайно
ясными и свежими. Они возникали из "подробностей быстротекущей жизни", они
всегда были основаны на конкретности, на своем виде-РИИ мира. Но вместе с
тем они были полны ощущения поэтической сущности жизни даже в тех ее
проявлениях, где, казалось, не было места никакой поэзии.
Жизнь Лоскутова была как бы сплошной экспедицией в самые разнообразные
области жизни, но больше всего он любил Среднюю Азию. По натуре это был
путешественник и тонкий наблюдатель. Если бы существовал на земле еще не
открытый и не описанньй континент, то Лоскутов первым бы ушел в его
опасные и заманчивые дебри. Но ушел бы не с наивной восторженностью и
порывом, а спокойно, с выдержкой и опытом подлинного путешественника, -
такого, как Пржевальский, Ливингстон или Обручев.
Он умел в самом будничном открывать черты необыкновенного, и это
свойство делало его подлинным художником. Для него не было в жизни скучных
вещей.
Прочтите в его книге эпизод с грузовой машиной. Она стоит на обочине
дороги, мотор у нее работает вхолостую, и кажется, что машина трясется от
злости.
Шофер сидит рядом на траве и подозрительно следит за машиной. Проезжие,
думая, что у него неполадки с мотором, останавливаются и предлагают помочь.
Но шофер мрачно отказывается и говорит:
- Ничего. Она постоит, постоит и пойдет. Это она характер показывает.
Эта простая на первый взгляд и скупо написанная сцена полна большого
содержания.
Прежде всего в ней ясно виден неудачник-шофер, мучающийся с этой
машиной, как с упрямым и вздорным существом, шофер-труженик, безропотно
покрывающий тысячи километров среднеазиатских пространств.
Кроме того, в этом эпизоде заключена мысль об отношении человека к
машине именно как к живому существу, заслуживающему то любви, то гнева, то
восхваления и требующему чисто отцовской заботы. Так относятся к машине
настоящие рабочие.
Описать любую машину можно, лишь полюбив ее, как своего верного
