Михаил Тверской полностью

Приведённые Андреем татары вновь, как и во времена Батыя, прошли по русским землям, «все людье секуще, акы траву» (5, 289). Их отношение к мирному населению трудно даже назвать жестокостью. Это было что-то другое, запредельное, лежащее вне традиционной системы моральных оценок. Людей либо просто убивали, «как траву», либо превращали в живой настил для преодоления крепостных рвов.

Сопоставление различных взглядов на одно и то же явление или событие всегда плодотворно для историка. Вот как описывает завоевание татарами Венгрии в 1241—1242 годах живой свидетель этих событий — посланник папской курии магистр Рогерий:

«Наконец, после разорения всей той земли, татары, небольшим числом своих воинов собрав множество пленённых русинов, команов (половцев. — Н. Б.) и венгров, со всех сторон окружили большое поселение и выслали вперёд на битву захваченных венгров, а после того, как все они были перебиты — русинов, исмаилитов (мусульман. — Н. Б.) и команов. Татары же, стоя позади них, смеялись над гибелью их и падением, и те из них, кто отступал, попадали в водоворот мечей. Сражаясь днём и ночью, за одну неделю засыпав рвы, они захватили поселение. Воинов и знатных женщин, которых много пребывало вне города в поле, они отправили в одно место, а простолюдинов — в другое. И когда деньги, оружие, одежда и прочее добро были у них отобраны, и после того как некоторым дамам и девицам была сохранена жизнь, и они были уведены для утех, все прочие были жестоко перебиты секирами и мечами. Те же, кто остался в живых и по воле случая лежал среди мёртвых, хотели укрыться, испачкав себя чужой кровью. О скорбь, о жестокость и ярость точно взбесившихся людей! Ибо тот, кто в здравом уме мог бы вообразить себе погибель всех этих людей, назвал бы это место землёю крови» (4, 53).

Этнографы давно отметили тот факт, что многие первобытные народы просто не способны воспринимать представителей других народов как равных себе людей. Другой — значит, чужой. Чужой — значит, враг. Враг — не человек. Он враг, и этим всё сказано. Его нужно пленить или убить. Иначе он сделает это с тобой...

Выросшие среди бессловесного скота и даже до соседней юрты скакавшие на лошади, монголы напоминали древнегреческих кентавров. Привыкшие смотреть на всё живое вплоть до сусликов и крыс как на пищу, они не смущались кровавыми сценами. На их непроницаемых лицах читался приговор судьбы. Взгляд сквозь узкие щели глаз напоминал лезвие меча. И вот теперь эти кентавры рассыпались по Русской земле. Словно саранча, они опустошали и Тверскую землю. Князь-отрок Михаил видел их не только сквозь бойницы в крепостной стене, но и прямо перед собой. Они явились в Тверь, чтобы потребовать выкуп. Пока коленопреклонённые бояре вели с ордынцами позорный торг, князь-отрок Михаил испуганно смотрел на них и чувствовал, как всё его существо охватывает липкий страх. Ему казалось, что холодная и скользкая змея обвивается вокруг его груди и всё сильнее стягивает свои кольца. Ему хотелось кричать, звать на помощь и срывать с себя кольца змеи. Но тяжёлые руки бояр держали его за плечи, заставляли стоять на коленях перед сидевшим на тверском троне ордынском темником.

Это ощущение страха, удушливого как кольца змеи, Михаил запомнил на всю жизнь. С годами он понял, что это был самый сильный из всех видов страха — страх мучительной смерти...

Русские летописцы не любили говорить от первого лица. Свои переживания они отливали в этикетные литературные формы или скрывали за занавесом эпической невозмутимости. Западноевропейская эпистолярная традиция с её античными корнями и заветами «последнего римлянина» блаженного Августина широко использовала жанр авторских воспоминаний. Но природа человека единообразна на Востоке и на Западе, его переживания в сходных ситуациях аналогичны. А потому рассказ уже знакомого читателям магистра Рогерия, побывавшего в плену у татар во время завоевания ими Венгрии в 1241—1242 годах, позволяет понять переживания русских людей XIII столетия. В литературном отношении это уже не подбор литературных клише, а живые воспоминания потрясённого очевидца событий: