Главное, пострадавший попался, как нарочно, в высшей степени осторожный и благоразумный гражданин.
У таких обыкновенно даже ничего не воруют. То есть не то чтобы он сам у других пользовался. Нет он честный. Но только он осторожный.
Он, например, своего чемодана из рук весь день не выпускал. Он, кажется, даже с ним посещал уборную. Хотя это ему, как говорится, было не так легко.
А в ночное время он. может быть, лежал на нем ухом. Он, так сказать, для чуткости слуха и чтоб не унесли во время процесса сна, ложился на него головой. И как-то там на нем спал, — не знаю.
И он даже для верности не приподнимал головы с этой своей вещи. А если ему нужно было перевернуться на другой бок, то он как-то там со всем этим предметом вращался.
Нет, он в высшей степени чутко и осторожно относился к этому своему багажу.
И вдруг это у него свистнули. Вот так номер!
А еще тем более его предупредили перед сном. Ему кто-то там сказал, когда он ложился:
— Вы, — говорит, — будьте добры, осторожней тут ездите.
— А что? — спрашивает.
— На всех, — говорит, — дорогах воровство почти что прекратилось. Но тут, на этом перегоне, еще отчасти бывает, что шалят. И даже бывает, что сапоги с сонных людей снимают, не говоря о багаже, и так далее.
Наш гражданин говорит:
— Меня это не касается. Если речь идет о моем чемодане, то я имею привычку спать на нем довольно чутко. И этот перегон меня не волнует.
И с этими словами он ложится на свою верхнюю полку и под голову закладывает свой чемодан с разными, наверное, ценными домашними вещами.
Значит, ложится он и спокойно засыпает.
И вдруг ночью к нему кто-то подходит в темноте и тихонько начинает сапог с ноги стаскивать.
А наш проезжающий был в русских сапогах. И сразу такой сапог, конечно, не снять, благодаря его длинному голенищу. Так что неизвестный только немного сдернул этот сапог с ноги.
Наш гражданин сдержался и думает:
«Подожду, что будет дальше. Интересно. Неужели он желает с меня сапоги снять?»
А в это время неизвестный берет его теперь за другую ногу и снова дергает. Но на этот раз дергает со всей силы.
Вот наш гражданин как вскочит с размаху, как ахнет нора по плечу! А тот — как сиганет в сторону! А наш проезжающий — как брыкнется с полки за ним! Хочет, главное, бежать, но не может, поскольку у него сапоги наполовину сдернуты. Ноги в голенищах болтаются, как звонки.
Пока то да се. Пока ноги взошли вовнутрь, глядит — нора уж и след простыл. Только слыхать, что он, мошенник, дверкой на площадке хлопнул.
Поднялись крики. Тарарам. Все вскочили.
Наш проезжающий говорит:
— Вот интересный случай. Чуть у меня сапоги с сонного не сняли.
И сам вдруг косо поглядел на свою полку, где должен был стоять его чемодан.
Но его, увы, уже не было.
Ну, конечно, опять крики и опять тарарам. Один из пассажиров говорит:
— Наверное, вас за ногу нарочно потянули, чтобы вы, извиняюсь, освободили чемодан от головы. А то все лежите и лежите. Поэтому вас скорее всего и потревожили.
Пострадавший сквозь слезы страдания говорит:
— Вот этого я не знаю.
И сам на первой станции бежит в Транспортный отдел и делает там заявление. Там сказали:
— Хитрость и коварство этих жуликов не поддаются описанию.
И, узнав, что у него там было в чемодане, отпустили, обещав, в случае чего, сообщить. Они сказали:
— Мы поищем. Хотя, конечно, ручаться не можем.
И это они, конечно, сделали правильно, что не поручились, так как вора с чемоданом они так и не нашли.
Но мы знаем один практический случай, когда поимка вора пошла безошибочно. И даже в самом начале уже можно было давать полную гарантию, что вора поймают. Ибо для этого допущено исключительное коварство. Вот как это было.
Украдены были дрова. Во дворе нашего дома. Причем — интересная подробность: кража произошла в зимнее время, когда они как-никак представляют собою особую ценность как для тех, так и для других.
Дрова, вообще говоря, даже и в другие сезоны представляют известный интерес для населения.
Некоторые даже их иногда на именины дарят.
Одной моей родственнице, Елизавете Игнатьевне, я, помню, однажды, в день рождения, подарил целую вязанку дров. А Петр Андреевич, ее супруг, человек горячий и вспыльчивый и отчасти мещанин, плетущийся в хвосте у событий, ударил меня, бродяга, поленом по голове. Правда. в конце вечеринки.
— Это, — говорит, — не девятнадцатый год и не та эра, чтоб дрова преподнесть.
Но это, конечно, между прочим.
А дрова, во всяком случае, дело драгоценное и святое. Как сказал поэт Блок:
И еще что-то такое он сказал, в высшей степени ценное, про дрова.
Так вот, значит, стали во дворе нашего дома пропадать дрова.
Ну. известно, наложены дрова во дворе. Вот они и пропадают. Их кто-то берет на предмет отопления.
То у одного жильца несколько полен пропадет. То у другого, то, наконец, третий крик поднимает:
— У меня, — кричит, — не хватает…
И невозможно разобрать, кто их ворует, и где дрова, и кто ими пользуется.
