Габриэла Рок услышала звонок и пошла открывать. В дверях стоял Александр Брандель.
— Входите, Алекс, — сказала она, закрывая за ним дверь и принимая от него пальто и шляпу.
— Он здесь?
Габриэла показала на балкон.
— Прежде чем я пойду к нему, скажите...
— Не знаю, Алекс, — покачала она головой, — бывают дни, когда он мечется, как зверь в клетке, а бывают дни, вот, как сегодня, когда сидит, насупленный, как сыч, и пьет, не произнося ни слова. Вчера и сегодня он ходил с кем-то встречаться. Зачем — не знаю, не хочет мне довериться.
— Ясно, — сказал Алекс.
— Я еще не видела, чтобы кто-нибудь так тяжело переживал поражение. При его-то гордости... Похоже, что он хочет пострадать за тридцать миллионов поляков.
Она открыла дверь на балкон. Андрей тупо смотрел на груды развалин. Ей пришлось раз пять его окликнуть, прежде чем он обернулся.
— Андрей, Брандель пришел.
Андрей вошел в комнату. Небритый, глаза мутные от запоя и недосыпания. Подошел прямо к буфету и налил себе водки.
— Я вам сделаю чай, Алекс, — засуетилась Габриэла.
— Нет, — приказал Андрей, — останься. Хочу, чтобы ты выслушала великие рассуждения высокоумного сиониста. Перлы мудрости хлынут как майский дождь. Будь у нас ведро — собрали бы их.
Он выпил и налил себе второй стакан. Габриэла присела на краешек стула, а Брандель подошел к Андрею, отнял у него стакан и поставил на стол.
— Ты почему не пришел сегодня на заседание исполнительного комитета?
— А ты разве не слышал? Нет больше бетарцев. Приказ за номером двадцать два комиссара Варшавы.
— Заседание было очень важным. Нам нужно выработать тактику перехода на нелегальное положение.
— Габи, — подошел к ней Андрей, чмокнув губами и хлопнув в ладоши, — рассказать тебе слово в слово, о чем сегодня говорили? Значит, так. Сусанна Геллер кричала больше всех, потому что с войной у нее прибавилась масса сирот, а наша добрая Сузи готова их всех принять, всех до единого. А завтра герр Шрекер издаст приказ о том, что сироты объявляются вне закона. Но вы нас еще не знаете! Наш Брандель закон обойдет, хитрец такой! Он у нас из любого положения выкрутится! ”Отныне, — объявляет он, — мы будем называть сирот послушниками, а бетарский приют — монастырем Святого Александра”. Тут вскакивает Толек Альтерман. ”Товарищи, — говорит он, — я в десять раз увеличу урожай на фермах, потому что это и есть сионизм в действии”. Потом берет слово Анна, наша дорогая Аннушка. ”Позвольте мне сообщить, что Краковская группа хором поет ”Сплоченность на веки веков”...
— Может, хватит?
— Нет, Алекс, у меня бывают собрания поинтересней.
— Как же, слышал, знаю. Очень интересный план ты наметил.
— Какой план? — спросила Габриэла.
— Ты почему же ей не рассказываешь, Андрей?
— Андрей отвернулся. — Не хочешь? Ну, тогда я расскажу. Он собирается взять с полсотни наших лучших парней и убраться из Варшавы.
— А кучка идиотов во главе с Алексом, — Андрей снова обернулся к нему, — пускай продолжает болтать на собраниях, пока немцы не спустят с них шкуру и не выпустят из них дух. Да, я возьму человек пятьдесят, перейду границу, раздобуду в России оружие, вернусь обратно и напишу несколько своих приказов о дорогах снабжения для немцев.
— Почему ты мне ничего не рассказал? — спросила Габриэла.
— Я же тебе говорил: уезжай с американцами в Краков. У меня до сих пор лежат твои документы. Вот тебе и будет от меня подарок перед моим уходом.
— Но почему же ты мне не сказал?
— А зачем? Чтобы вы между собой сговорились и уложили меня в споре на обе лопатки?
— Никто не собирается с тобой спорить, Андрей, — сказал Алекс. — Все и без спора ясно: тебе запрещается осуществлять твой план.
— Слыхали! Новый комиссар нашелся приказы издавать!
— Не возьмешь ты пятьдесят наших парней: они нужны нам, чтобы спасать жизнь другим.
— Пой, ласточка, пой!
