Милая , 18 полностью

Каждая сионистская организация считала, что она и только она — столп сионизма, а те, кто не в ее рядах, — псевдосионисты. И рабби Соло­мон тоже считал, что его сионизм, безусловно, самый правильный, потому что основан на Биб­лии, которая говорит, что Мессия[33] придет и поведет рассеянных по миру детей Израилевых в Землю обетованную. Рабби Соломон видел в этом не столько сионизм, сколько основу иудаизма. А всякие новые идеи — ревизионизм, социализм, коммунизм, интеллектуализм — с его точки зре­ния были просто удобными заменителями истинной веры; он их не разделял, но относился сочувст­венно, понимая, что нужно обладать огромной внутренней силой, чтобы не взбунтоваться про­тив всех издевательств, которые приходится тер­петь.

И новые формы сионизма есть бунт людей сла­бых, не способных молчаливо и с достоинством терпеть страдания, молиться и принимать как часть жизни те наказания, которые Бог им шлет, дабы они стали достойными хранителями Святого Закона.

После того, как немцы закрыли его синагогу, он еще больше, чем прежде, старался поддержать дух своей общины. Даже под градом приказов его спокойная сила, его советы помогали людям жить —   и они шли к нему вереницами.

В конце одного особенно трудного дня к нему пришел Александр Брандель. Старик приготовился отдохнуть в словесном поединке с ученым сионистом-историком.

Обменявшись положенными любезностями, Алекс приступил к делу.

— Мы полагаем, — сказал он осторожно, — что время требует от нас отбросить всякие разногла­сия и объединиться на той основе, где у нас расхождений нет.

— Но, Александр, два еврея не бывают соглас­ны между собой ни в чем.

— В чем-то все же бывают, рабби, например забота о сиротах, взаимная помощь...

— И что же мы должны предпринять в тех об­ластях, где, как вы говорите, у нас расхожде­ний нет?

— Прежде всего устроить собрание. Я говорил с руководителями многих группировок, и они обе­щали прийти. Если придете и вы, то вашему при­меру последует большинство раввинов Варшавы.

— Бунд[34] вас поддерживает?

— Да.

— А федерация рабочих сионистов?

— Тоже.

— А коммунисты?

— И коммунисты.

— На таком собрании будет полнейший раз­брод.

— Мы, наоборот, попытаемся создать единый фронт, чтобы преградить поток немецких прика­зов.

— Ах, вот оно что. Но, Александр, я не об­щественный деятель и не политик, а просто учи­тель. Что же касается общественных проблем, так на то у нас есть Еврейский Совет, пусть он и решает те вопросы, о которых вы говорите.

Алекс старался запастись терпением.

— Еврейский Совет выбран немцами, — пошел он снова в наступление. — Мы чувствуем, что они хотят им воспользоваться для проведения своей политики.

— Но учитывая, что в нем такие хорошие сио­нисты, как Эммануил Гольдман, Шенфельд и Зильберберг...

— Рабби, у них совершенно нет власти. В та­кое необычное время, как наше, и меры нужны необычные.

— Чем же так необычно наше время, Алекс?

— Нам, возможно, предстоит борьба просто за то, чтобы выжить.

— Послушайте, Алекс, — старик, улыбаясь, по­гладил пышную седую бороду. Как эти молодые любят сгущать краски! — Вот вы ученый, исто­рик. Скажите мне, когда это в истории еврейского народа не велась более или менее напря­женная борьба просто за то, чтобы выжить? То, что сегодня происходит в Польше, уже не раз бывало в нашей истории. Вот вы как историк и скажите мне, разве мы не выживали при любом деспоте?

— Думаю, сейчас дело обстоит совсем иначе.

— А именно?

— Со времен Первого Храма нас убивали пото­му, что нужен был козел отпущения, потому, что это было выгодно политикам, стоявшим у власти, потому, что это давало выход страстям, ублажа­ло невежество. Крестовые походы, инквизиция, резня в Вормсе[35], погромы Хмельницкого. Но в прошлом мы никогда не сталкивались с хладно­кровно разработанным планом уничтожения.

— И каким образом ученый историк знает, что сейчас мы именно с таким планом столкнулись?

— Читал Адольфа Гитлера.

— Ага. Ну, а скажите мне, Александр, что, по-вашему, выгадают немцы от уничтожения евре­ев? Получат территории? Завладеют воображаемы­ми богатствами? Какой смысл убрать лучших вра­чей, музыкантов, ремесленников, ученых, писа­телей? Чего они этим добьются?

— Вопрос не в том, чего они добьются, а в том, на чем остановятся. Начинали немцы, как сотни других, но я не уверен, способны ли они сами себя остановить. Ни один другой народ в истории не был так психологически склонен раз­рушать во имя разрушения.

— Из ваших слов следует, что нацисты есть воплощение зла. Прекрасно. Но вы как историк должны знать, что зло само себя разрушает.

— Верно, но по дороге оно может разрушить и нас. Где это в Талмуде и в Торе сказано, что мы не должны защищаться?

— А мы и защищаемся: сохраняем веру, которая помогала нам выжить во все века. Мы защищаем­ся, оставаясь хорошими евреями. Так мы пережи­вем и это время, и все другие времена. И придет Мессия, как обещано.

— И как же, по-вашему, мы его узнаем?

— Важно, чтобы не мы его узнали, а он нас.

Спор зашел в тупик. Старик не хотел сдаваться.