Пошла такая волна в искусстве — старики виноваты, не то чтобы виноваты, а просто дерьмо. А вот молодые — они ничем не тронутые, чистые, они рубят замшелый сталинский быт и уклад жизни. Ну, и правда, рубят. Дальше что?
Дальше вот — вы должны обеспечить мне шмотки, квартиру (о еде и харче вообще не говорится: это само собой). Мой как за стол садится, мать дрожмя дрожит, чтобы, не дай бог, ложку на стол не кинул. Ну вот — а в мою жизнь вы не суйтесь, потому что вы ни хрена в ней не смыслите. Ну, действительно, какой резон говорить с человеком, который не слышал рок-оперу «Стена» или не знает, кто такой Сид Баррет. И главное, о чем тогда говорить? Для молодых мозгов это слишком низко.
— Ну как-то ты, Коля, на всю нашу молодежь, как раньше говорили, тянешь.
— Я говорю о том, что вижу вокруг. Вижу я не очень много, и круг не очень большой. Но вижу одно и то же. И дело, конечно, не в этих сапогах «аляска», и не в самурайских повязках на лбу шестнадцатилетних девочек, и не в сумках из мешковины, и не в одежде вообще. Дело в духовном здоровье. Дело в отсутствии интереса к делу. Так они и растекаются по двум ручейкам — одни понимают, что они слишком тупы или ленивы, чтобы заниматься делом, и прямым ходом устремляются непосредственно к кормушкам и раздаточным окошкам. Тот, кто стоит у раздаточного окна, рано или поздно обнаружит в своей руке лишний хвост жареной трески.
Другие именно потому, что им претит ошиваться у отполированного локтями прилавка пищеблока, уходят в высшие бестелесные сферы, туда, где царят «Пинк Флойд», рубашки с нашивками американской армии, какая-то новоявленная маниловщина, которая в конце концов приводит к алкоголизму. Впрочем, лишний кусок жареной трески ведет туда же.
Такие дети чаще всего становятся вывеской родителей, их возможностей.
— Ну, Коля, ну, Коля, ты злой. Ну, ты злой на нашу молодежь!
— Студентов вижу каждый день.
— Ну и что же они тебе?
— Доброты в них нет. Настоящей. За чужой счет — пожалуйста. А настоящая доброта связана с минимальной по крайней мере жертвой.
Сперанский:
— Доброта — собственное произведение и приобретение. Из всех качеств она менее всего наследуется. Она — от воспитания, она — собственная. Ее нельзя взять напрокат.
Митя:
— Один древний египетский папирус начинался со слов: «Какая плохая нынче молодежь».
Ио-го-го и бутылка водки.
Поднимем мы среднюю цифру.
— А меня зовут Визбор.
— Не слышал. А тебя?
— Вир Риван.
— Тоже не слышал. Из армян?
И распродали Володю с молотка.
Нет, я не Карпов, я Корчной.
А функция заката такова.
— Когда же писать?
— Вот сейчас и писать.
Где ледники, как смерзшееся небо.
Господи, я должен что-то делать. Господи, я должен рисовать!
Мы спасем от одиночества эти синие хребты.
Дизель-бренди — спирт с бензином.
Висит:
1) Капитан всегда прав.
2) Если капитан не прав, см. 1.
3) Учись на капитана.
Запись в судовом журнале: Стоим на рейде. 1–5 град. Но вот пришли с берега и принесли. В общем, запись кончаю. Целую. Гена.
Я не скептик, я курсант.
Ну кто-нибудь, ну дайте ж валидолу!
Ты помнишь — к нам приходил один пейзаж?
Хрустота коленей и локтей.
И женщина, похожая на время года.
И горизонт, задвинутый портьерой.
Хоккей без травы.
Как самому собрать телевизор? При помощи совка и веника.
Мы боремся за мир. Нам нужен мир, и желательно весь.
Председатель колхоза — запои. В конце запоев обязательно бежит в поле вешаться. Там у него для этого припасена специальная веревка, есть и замечательная береза, под которой в сенокосную пору любят отдыхать косари.
Весь колхоз уже только и ждет этого, сторожат, чтобы и вправду не повесился.
