Тамара фыркает ему в ухо, проводит языком под скандинавской челюстью, осторожно покусывает в кадык, пока возится с пряжкой ремня, не желая больше откладывать момент встречи с этим чудом реактивной мощности у него в штанах — все что угодно, лишь бы не встречаться с ним взглядом, чтобы он не понял, до чего ясно она себе представляет. Какое наваждение каждый раз представлять, попадая в зону его излучения радиусом метров десять, как мучительно представлять, спиной чувствуя его взгляд, который дыры в ней плавил на протяжении полутора лет легко, словно в воске, как невыносимо представлять это убийственное, ослепительное сияние, глядя в окна в доме напротив, маленький неукротимый ублюдок белый весь, как молоко, и яркий совсем запредельно, что твоя смерть. С джинсами Идена проблем не возникает — на них дыр больше, чем ткани, и держались они, кажется, на одном ремне, а вот трусы с него одной рукой снимать непросто, и она стаскивает их рывками, стервенея помаленьку, заражаясь его нетерпением, но вторую кисть упрямо не разжимает, выпустить его руки — все равно что хвост тигра, который хочет тебя сожрать. Болит разбитая бровь, болит все лицо, до кончиков волос контачит сломанный зуб, болит дефектное бедро, из-за которого она хромает, и колени, ушибленные о бетон, когда она опускалась с корточек на колени, но Тамара всего этого совсем не замечает, и несколько секунд просто сидит перед Иденом на полу, завороженно уставясь на его стоящий хуй, по которому медленно-медленно катится прозрачная капелька смазки, и из ее полуоткрытого рта медленно-медленно тянется прозрачная капелька розовой от крови слюны, на эти пару секунд Тамара теряется в сумятице собственных озарений вроде того, что эта штуковина, которая у него есть, а у нее нет, почему-то исключительно красива — быть может, потому, что в данный момент предназначается лишь ей и никому другому, но ведь тогда некуда девать всех прочих девочек, которые — ох, которые, как внезапно и бесповоротно осеняет Тамару, все испытывают к Идену одно и то же чувство, такое же, как она, животное чувство, подобное желанию причаститься, желание показать фокус с исчезновением этого распрекрасного ствола в собственном теле раз и навсегда. Последнее открытие очень ранит Тамару и злит, хотя выяснять, почему, она даже не пытается, хотя все здесь проще простого, все упирается в трусость, нежелание быть в "их числе", и она с болезненной отчетливостью помнит их взгляды, обращенные на Идена, их заискивающие заманывающие кокетливые оскалы, их трепетные прикосновения, их искаженные удовольствием лица, когда они лежат на столе у него в комнате перед окном и шлифуют своими маленькими скользкими щелками эту сияющую торпеду, он специально ебет их перед окном, так, чтобы Тамара видела, никогда не выключает свет, иногда даже на подоконнике, а когда родители уходят, то и на балконе, иногда по две, по три одновременно, сука, а они знай кричат, пищат, визжат, воют от удовольствия, дергаются и плачут и хохочут, и так всегда будет, и Тамаре хочется просто высосать его целиком, проглотить, как фенрир солнце, осушить, словно стакан молока, освежиться и пойти дальше, но при мысли об "их числе" ее захлестывает невыразимая злость. Наконец она возвращается к жизни — и для Идена эта жалкая пара секунд бездействия запечатлелась едва ли не парой часов, в ходе которых он успел изобрести не одно особое проклятие, предназначенное исключительно женщинам, — плюет своими розовыми слюнями себе в ладонь и кладет на его изболевшийся член, гладит туда-сюда с уважением, словно чью-нибудь новую ламборгини последней модели, а прежде, чем взять его в рот, крепко смыкает пальцы на стволе у самого основания, чтобы оттянуть развязку еще хоть чуть-чуть. Сосать Тамаре из-за травм во рту очень больно, но она не сдается, одержимая единственно мыслью — ты это запомнишь, сука, всю жизнь будешь помнить — Иден, забывшись, подмахивает, дрожа, часто и хрипло дышит, поскуливает изредка вполголоса, как во сне или бреду, в равной степени от удовольствия, от ярости и от боли в яйцах, которую ничуть не умаляют бархатные прикосновения к ним ее языка, а только наоборот, в полуобмороке от совокупности Иден упирает взгляд в потолок и материт ее совершенно неразборчиво, почти мысленно, нараспев, словно молится, и не столько чувствует, сколько слышит — шпок — Тамара снимает рот с его докрасна раскаленного болта и произносит:
