Я бормочу, что я — учительница младших классов. Надеюсь, что учителя здесь нужны. Очень надеюсь! Ну или в детсад, методистом. В саду с голоду не помрешь. Там — питание! Сниму комнатуху… Ну или угол. Читала, что много бабулек сдают эти углы. И недорого вовсе.
Лидия Николаевна усмехается:
— Угол! Ну-ну… Будешь жить с полоумной бабкой и слушать ее «мемуары».
— Что делать… Ну, значит, буду. Я стариков… в смысле — пожилых людей — уважаю! И очень жалею…
— Не за что их уважать! И жалеть не за что! — отрезает она. — Гнусные сплетники, зануды и жалобщики! Вечно ноют, что мало денег, плохие дети и нету здоровья!
Резкая. Справедливая. Откровенная.
Их… А себя, любимую, она к старикам не относит! Не хочет к НИМ примыкать.
— Ладно, — смилостивилась наконец Лидия Николаевна. — Чай или кофе?
Я пожимаю плечами — дескать, не хочу вас утруждать.
— Ну, тогда сама! — усмехается она и поудобнее устраивает на стул свою тощую задницу.
Да ведь это прорыв! Почти маленькая победа. То, что и требовалось, собственно!
Я вскакиваю со стула и бегу в коридор.
— Что случилось? — пугается она.
— Счас, счас! — отвечаю я и втаскиваю на кухню свою огроменную, пластиковую, клетчатую (с чем еще ездят в столицу бедные провинциалы?) сумку.
Так, вынимаю «яички» — слово Полины Сергеевны, — литровую банку сметаны, творожок и масло в пакетах. Еще банка меда и малинового варенья.
Она вздрагивает и пугается:
— Это что?
— Продукты питания, — отвечаю, — гостинцы из Н. Все деревенское, экологически чистое! Свои «яички», сметанка и творожок! Масло вчера вот сбивали!
Смотрит с недоверием и с интересом, усмехается:
— Экологически чистое, говоришь? Ну-ну… Посмотрим.
А я уже жарю «яички» и выкладываю на тарелочку творожок. Поливаю сметанкой. Льется плохо — густая — ложка стоит! Поверх сметанки — медку. Горочкой. Он медленно оплывает прозрачной, янтарной лужицей — красота!
Мумия смотрит с удивлением, будто не видела никогда ни творожка, ни медку, ни сметаны. Пробует осторожно, чуть морщится, сводит брови и… качает головой:
— Боже, как вкусно! Божественно просто!..
Еще бы! Еще бы не вкусно! Творожок, сметану и масло взяла вчера утром на рынке. У нас. Все деревенское, чистая правда. Мед у меня был — сосед держит пасеку, а я мед ненавижу. И «яички» подбросил сосед, по пятьдесят рубчиков за десяток — очень по-божески.
Наворачивает, снова мотает башкой и приговаривает:
— Ах, боже мой! Сто лет не было такого вот удовольствия! Знаете, — путается: то «ты», то «вы», — ой, знаете, Лида, я поутру только кофе и все! Даже без хлеба! За хлебом идти неохота. Ну, раз в неделю принесет социальный работник и все. Буханку. Говорит, все хранят в морозилке. Но это ведь бред! Есть размороженный хлеб? Ни вкуса, ни запаха. Гадость! Лучше я так, с сухарем.
Я киваю и удивляюсь:
— Вот ведь чего придумали! Мороженый хлеб! Дикость какая!
— Я вообще, — увлеченно продолжает, — ем крайне мало! Просто почти не ем!
Говорит это с гордостью. Типа — неприхотливая.
— Почему? — ахаю я. — Так ведь нельзя! Вредно ведь очень! Гастриты, колиты…
— Ми-ло-чка! — произносит она по складам и смотрит на меня с укоризной. — У меня столько болячек, что ваши гастриты мне уже не страшны!
Я громко вздыхаю — сочувствую.
— В молодости относишься ко всему безответственно! — объявляет она. — Но вам этого не понять! Вы пока… молодая, — говорит она с каким-то сомнением, разглядывая меня.
— Ну какая же я молодая! — снова вздыхаю. — Уже тридцать пять. Ни детей, ни плетей — один развод за плечами и порушенные мечты. Одиночество: ни мамы, ни… — тут всхлип, — ни-ко-го…
Она задумывается:
— Маму… я тоже потеряла очень рано… Такая трагедия… А вот дети! — Она оживляется: — Вот об их отсутствии не пожалела ни разу! Веришь ли, ни разу!
Снова на «ты». Хорошо.
— Совсем никогда? — жалобно лепечу я.
— Ни разу! — подтверждает она. — За всю свою долгую жизнь!
Победный взор и — дрожащие руки. Врет? Храбрится? Или и вправду?
— Что с них? — продолжает. — Одно… дерьмо, ты уж прости!..
Я, конечно, прощаю.
— Нет, ты ответь! — заводится мумия. — Ну где ты видела хороших детей? Заботливых, благодарных. Уважающих старость… Лично мне — нет, не пришлось. Вот подружки, — кривит рот в адрес подружек. — Итак, подружки! Ну… не подружки — скорее приятельницы. Подруга у меня всего лишь одна — мне хватает! И все — знаменитости, все! Актриса, балерина, певица. Когда-то очень известная! Примадонна! Фамилий не называю — тебе ни к чему.
Я снова киваю:
— Конечно!
— У всех эти… дети. И что? У актрисы сын пьет. Тянет деньги. И ждет ее смерти — не стесняется: «Когда ты, старая, сдохнешь? Квартиру продам и пропью!» Ну? Как тебе это?
Я качаю головой и вздыхаю:
— Кошмар!..
И правда — кошмар. Что говорить-то?
Она удовлетворенно кивает:
— Вот видишь! Так, дальше. У балерины — две дочери. Старшая — шлюха. Да, именно так! Причем дармовая шлюха! Из любви к искусству, так сказать, не за деньги. Таскает юнцов, не стесняясь, прямо при матери. Та, бедная, все это видит. А главное — слышит! Ты понимаешь, о чем я?
Конечно, я понимаю! Не девочка ведь…
