Мы прошли на кухню — тоже чистенькую и даже нарядную: занавесочки в цветочек, блестящая клеенка на столике, сияющая двухкомфорочная плита.
В буфете — как все это мне было знакомо, чуть слезы не покатились! — рядком стояла посуда: «нарядная», гостевая — красные в белый горох грубые чашки и блюдца. Заварочный чайник с подвешенным к носику ситечком, несколько граненых стаканов и вазочка с пластмассовыми незабудками.
Я присела, а бабка поставила чайник. Такой же чайник был и у нас — огромный, литров на пять, темно-зеленой эмали и с узким носиком.
И тут почувствовала, как зачесалось в носу — верный признак моих близких слез. Я мотнула головой — никаких сантиментов! Это не мой дом и не моя баба!
Бабка тем временем налила чай и поставила блюдце со слипшимся мармеладом.
Потом она села напротив, подперла лицо руками и строго посмотрела на меня.
— Ну, всю правду сказала? — сурово спросила она.
Я усмехнулась:
— А я не на исповеди! И вы мне не поп! Что посчитала нужным, то и рассказала! — с вызовом ответила я.
Бабка тоже усмехнулась и кивнула.
— Как знаешь!.. Я живу тут одна — сын женился и съехал к жене на квартёру, — бабка так и сказала «квартёру». — Сын хороший, положительный. Шофером работает. Большого начальника возит. Жена… — бабка задумалась и вздохнула, — жена неплохая. В магазине торгует. Дочка у них, Надька, внучка моя. Сын приезжает и поможает. Я уж одна не справляюсь… Комнату тебе я покажу — бывшая сынина. Телевизора там нету! — добавила бабка и сузила глаза.
— А мне он и не нужен, — улыбнулась я, — лучше книжки почитаю. У вас же здесь, в Л., есть библиотека?
Бабка кивнула:
— Есть, как не быть. Денег я с тебя много не возьму — они мне ни к чему, мне хватает. А вот если помочь попрошу… — тут она хитро сощурила глаза, — поможешь? Ты ж у нас своя, деревенская?
— Помогу, — просто ответила я. — А денег дам, когда на работу устроюсь. Подходит?
Бабка развела руками:
— Перетерплю! Не помру. Ну, допила? Тогда пойдем, покажу тебе хату!
Дом был простой, деревенский, обычный — пятистенок с сенями, кухонькой и двумя комнатами.
Мы поднялись на второй этаж — в «мансарду», как говорила Полина Сергеевна.
Комната была довольно большая, со скошенными стенами, с кроватью, столом, двумя стульями типа венских и старым, огромным кованым сундуком. Посредине комнаты торчала печная труба.
— Подходит! — кивнула я. — А зимой?
— А доживешь до зимы? — усмехнулась бабка и, не дождавшись моего ответа, сказала:
— Печка у меня золотая! Дед еще клал, знатный печник. Труба твоя кипеть будет! Еще попросишь бабу Мотю поменьше топить!
Так значит, бабку зовут Матреной. Уже какая-то ясность.
— Баба Мотя! — сказала я. — А готовить? Готовить у вас я могу? Кулинарить позволите? Что-то легкое и несложное, а?
Бабка Мотя махнула рукой:
— Да прокормимся! Ты об этом не думай. Я щей сварю бадейку или там супа какого. Картошки нажарю. Когда и петушка с тобой зарубим. По осени — кабанчика. Что тебе на кухне торчать, со мной задом тереться? Не мужики ведь! Две бабы поди!.. Или тебе такая еда — не еда?
— Еда, — ответила я, почувствовав вдруг, как сильно устала. Мне захотелось остаться одной, рухнуть на кровать и закрыть глаза.
Бабка, кажется, все поняла — видимо, была из сообразительных.
— Отдыхай! — сказала она и стала спускаться по скрипучей лестнице.
Я сняла босоножки, распахнула оконце и легла на кровать.
«Новая жизнь… — подумала я. — Что она мне принесет? Снова боль и беду? Или покой и радость?»
Хотя… Какие тут радости… если б покой — уже хорошо. И даже отлично! Искать меня некому, скучать по мне — тоже. Никому на этом свете неинтересно, где живет эта Лида и как. Что у нее на душе? Сыта ли она, одета? Довольна ли жизнью?
Странно получается: на свете столько людей, а я, Лида Савинкова, не нужна никому! Ни одна живая душа не вспомнит обо мне и не заплачет…
Странная, выходит, у меня судьба, правда ведь? Никого на всем белом свете…
Проснулась я рано от визгливого крика петуха. Встала и выглянула в окно — под окном толкались бестолковые и суетливые курицы, и баба Мотя, ворча, сыпала им зерно.
Я спустилась вниз и вышла во двор. Баба Мотя кивнула:
— Ну и как? Выспалась?
Я улыбнулась:
— Вполне!
Потом мы завтракали свежими, еще теплыми яйцами, принесенными хозяйкой в кармане старого, темного передника. Такой же передник был и у моей бабы…
Яичница с луком, свежий, румяный, серый кирпичик хлеба, два кривых пупырчатых огурца и крепкий чай — вот и весь наш завтрак. Вкуснее и не бывает!
Я спросила, нужна ли помощь. Но баба Мотя покачала головой:
— Иди по своим делам — потом разберемся.
Я надела свое лучшее платье, заколола волосы, подкрасила глаза, подушилась остатками духов и — отправилась на встречу со своей новой судьбой.
Раннее утро было еще прохладным. Улица, по которой я шла, была зеленой и очень тенистой — ясени, липы и клены. Асфальт был растрескан и даже разбит. Мимо меня проехали старые, дребезжащие «Жигули», выфыркивая вонючую гарь из трубы.
